Творчество

Редакция газеты «Золотая горка» Логотип газеты «Золотая горка»
623700, Свердловская область, Берёзовский, Восточная, д. 3а, оф. 603
+7 343 237-24-60
Т Творчество
Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна

С чего бы начать... Мне было примерно лет 9, а может 10 лет. Как обычный ребенок человек я рос, менялся и мои предпочтения то же менялись. Мой папа подмечая мои интересы, рассказывал о каких нибудь интересных фильмах своей молодости. Часто мы вместе с ним смотрели эти фильмы на старых видеокассетах. Благодаря отцовскому умению заинтересовать я узнал о фильме "АССА", выпущенном в 1987 году. В то время, после просмотра я ничего не понял и фильм мне не понравился.

А чего ожидать от мелкого шкета! Но было несколько фрагментов из фильма, засевших в моей голове накрепко. Очень понравился во время заключительных титров клип Виктора Цоя и группы "КИНО".

Спустя несколько лет я вспомнил про этот фильм и посмотрев оценил по достоинству. Тут же вспомнил уже другую песню «Здравствуй, мальчик Бананан!». В детстве она мне тоже понравилась, но сейчас, я оценил ее уже будучи взрослым. Дурашливая, с забавным текстом и довольно приставучим ритмом музыки, от которого я еще очень долгое время не мог отвязаться.
Однажды песня внезапно всплыла в моей памяти и вдохновила на шарж.

Редакция газеты «Золотая горка» Логотип газеты «Золотая горка»
623700, Свердловская область, Берёзовский, Восточная, д. 3а, оф. 603
+7 343 237-24-60
brilliantnews.com
Т Творчество
Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна

- Здравствуйте, Рада! Как вы сегодня прекрасно выглядите! Как Вам к лицу эта шубка! Норка, да?

Звенел голосок активной, талантливой журналистки Дины Зацепиной, работающей в университетской газете со старым советским названием «За индустриальные кадры!». Диана обращалась к миловидной девушке, с которой познакомилась вчера на собрании активистов профсоюзного комитета.

- Да, спасибо. Это папа ездил на конференцию в Италию и привез мне оттуда такую необычную шубку.

- Ой, а какая у Вас подвеска из кожи! Где Вы ее купили? - Продолжала цепь комплиментов Диана.

- Да нет,- раскрасневшись сказала Рада, - Я сама делаю такие подвески. Собираю старые кусочки кожи и творю, когда нужно учить уроки.

- Вот это да! И у Вас хватает времени на рукоделие? Вы же возглавляете строительный отряд? Как он называется? – Искренне удивляясь, сказала Дина.

- «Юнона». Только не строительный, а сельхозуборочный. У нас будет вторя целина и набрать мне нужно еще 40 человек! Большая работа впереди. Поедем ли мы в этом году еще не известно, – рассуждала Рада. Ей почему-то было очень приятно удивлять представителя прессы. Вдруг ее мечта попасть в газету когда-нибудь исполнится?

-Сельхозуборочный, как интересно! А много там можно заработать?

- Заработки небольшие, зато свежий воздух, загар как на море, культурные мероприятия, закалка характера в деле. После рабочего дня, я как комиссар, организую всем какой-нибудь веселый вечер: КВН, «Любовь с первого взгляда» или еще что-нибудь. Ребятам и девчонкам там не скучно, как это бывает в женских или мужских отрядах, мы замкнутая система. - С любовью рассказывала про свой отряд Рада.

- Вот это да! Вы это все сами придумываете? Сами проводите? Да Вы талант! Вам бы на большую сцену! – рассыпала комплименты журналистка.

- Да, да. Мы с мужем скоро будем участвовать в конкурсе «Самая обаятельная семья». Там будет несколько этапов: конкурс приветствий, конкурс танцев, конкурс кулинарных способностей…

- Ух ты! Я обязательно приду поболеть за Вас! Значит Вы еще и умеете готовить? Печь умопомрачительные тортики? – подбрасывая дровишки в огонь самолюбия трудилась Диана.

- Это совсем не трудно, я натренировалась этому, в подготовке поздравлений нашим мальчишкам в группе. Сладкий тортик с курагой и черносливом для них лучший подарок ко дню рождения.

- Вот какая Вы умница и красавица! У меня к Вам созрело деловое предложение, - вдруг став серьезной продолжала талантливая журналистка. Давайте – ка завтра приходите в библиотеку к шести часам, после пар, и я возьму у Вас интервью, как у яркого представителя сегодняшнего студенчества. Придете?

У Рады застучало в ушах, дыхание перехватило, и она выпалила:

- Конечно, договорились!

На следующий день ровно в шесть часов Рада с сумкой полной наград, дипломов, кожаных подвесок и рисунков появилась в библиотеке. Сначала она расстроилась, не увидев Диану.

- А Вы не видели такую темненькую, шуструю, стройную девушку журналистку?
Обратилась она к «серенькой», ничем непримечательной библиотекарше.
-Говорите тише. Я и так Вас прекрасно слышу. Она сидит за самым дальним столом центрального ряда. Кажется, машет Вам рукой. – проговорила та, не поднимая головы от книги.

Рада рванула туда.

- Девушка, вы куда так спешите? Шубу забыли! - Громким шепотом остановила ее библиотекарша.

Взвалив на себя всю одежду и сумки Рада решительно и гордо подошла к последнему столу.

- Хорошо, что Вы, Рада, пришли вовремя! Садитесь ко мне, напротив. Сумки и шубу сюда – ласково начала Диана, указывая на стол за спиной Рады. - Начнем! – серьезным тоном произнесла деловая журналистка.

Рада очень волновалась и была в предвкушении счастья. Про ее удивительную жизнь будут писать статью!

Усевшись поудобнее, она начала отвечать на умные, глубокие вопросы журналистки об учебе, отряде, творчестве, жизненных трудностях и даже детстве.

Так прошло час или два. Но вдруг Диана стала спешно собираться.

- Спасибо, Рада, я, думаю, достаточно. Прекрасный материал! Я еще не решила, куда его можно будет разместить. Может в университетскую газету, а может и в «В вечерний Екатеринбург». Заголовок будет «Удивительная девушка». Я найду Вас сама, пока!

Дина настолько глубоко покопалась в душе Рады и настолько быстро ушла, что наша умница-красавица еще несколько минут сидела молча, без движения, приходя в себя. Потом неспешно и гордо встала, царским взглядом окинула зал читающих. Ей казалось, что она была не в библиотеке, а в студии первого канала в Москве. Ее интервью слышала и видела вся Россия!

Вдруг в Радиной голове промелькнула как выстрел мысль: а где моя шуба? Ее не было ни где: ни на столе, ни на стульях, ни у библиотекарей…Хрустальная корона с головы Рады упала, рассыпавшись в мелкие дребезги…

А молодую талантливую журналистку Диану Зацепину уже больше никто и никогда не видел в университете.

Редакция газеты «Золотая горка» Логотип газеты «Золотая горка»
623700, Свердловская область, Берёзовский, Восточная, д. 3а, оф. 603
+7 343 237-24-60
Т Творчество

Рейтинг:  5 / 5

Звезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активна

Люблю природу русскую,

Во всей красе люблю;

Тропинку в поле узкую

И алую зарю.

Люблю метель февральскую,

Январский снегопад,

Люблю грозу я майскую,

Люблю цветущий сад.

Люблю снега пушистые

И пенье птиц люблю,

Черемуху душистую

И тополя в пуху.

Люблю дожди осенние,

Кружащий листопад,

Разливы рек весенние

И летний звездопад.

Улыбку лета жаркую,

Рассветы над рекой,

Люблю природу яркую,

Люблю мой край родной.

Редакция газеты «Золотая горка» Логотип газеты «Золотая горка»
623700, Свердловская область, Берёзовский, Восточная, д. 3а, оф. 603
+7 343 237-24-60
Влюбленные в кафе.
Т Творчество

Рейтинг:  5 / 5

Звезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активна

С мохито.

Монолог девушки 20 лет, выпивающей коктейль в модном заведении, под открытым небом, в центре Екатеринбурга.

 

(Чашка кофе, салат, ещё какая-нибудь дребедень).

Его 23 были во всем – в манере одеваться стильно и ярко. В манере выбора компании и времяпрепровождения вне работы. Во всем, кроме глаз. Его глаза отдавали не ароматом вкусных сигарет, а запахом обыкновенного курева. Свежая выбритость лица, парфюм – все это пропадало, когда я опускала свои глаза в томность его взгляда.

Голубые глаза просили тишины: «Выключите музыку и уберите голоса!» Голубые глаза просили глубокого сна. Понимания, любви, нежности. Просили правды и искренности. Это были единственные глаза, глядя в которые я могла позволить не видеть лица. В такие минуты я представляла его через несколько десятков лет, сидящего в кресле и листающего измятые газеты. С сигарой в руке. Одного в своем просторном доме. И уже без этой напыщенности и надменного выражения лица.

До сих пор этот человек остается единственным, кто покорил меня своей скрытностью, недоверием, закомплексованностью. И... взглядом. Не умоляющим, а спокойным тоном просящим верности.

Это мне и хотелось подарить ему.

(Легкий глоток кислого мохито. Жест официантке: «Девушка, принесите еще»). Я редко скрываю свои желания. Не могу вовремя смолчать, считая, что признаться – вернее всего. А потом частенько кусаю локти... Хотя, вру! Не часто. Потому что не многим мне приходилось что-то говорить вот так, как говорила ему.

Он то пропадал на неделю, а то и больше, то появлялся неожиданно килограммами SMS и километрами разговоров. И так периодически: пропадет, появится, попросит прощения – за то что не сдержал обещания и не позвонил, за то что снова задержался на работе.

Несмотря на весь его цинизм, которым он пытался отгородиться ото всех, он умел искренне просить прощения и сказать самое теплое слово. Он умел заставить меня смеяться, что-то постоянно рассказывал. На него тогда смотрели его знакомые и не понимали: Что происходит?

Как позже мне сказала наша общая знакомая: «Он никогда не писал SMS. А тебе шлёт их десятками. Дорогая моя, он даже мне теперь шлёт SMS!»

Это все было так безобидно и легко. Пока я в один момент не испортила все своей привязанностью.

Редко запоминаешь, как случаются такие знакомства. Знаю лишь – в интернете. Он написал мне номер телефона, после недолгой переписки.

...А первая встреча сорвалась так же легко, как и была назначена. Когда же мы все-таки встретились? (Прижимает фильтр сигареты к щеке и поднимает глаза в небо). Наверное... именно тогда, в том маленьком ресторанчике. Кофейне даже. Где он ужинал. Чашка кофе, салат. И ещё какая-то дребедень.

(Глоток мохито. Поморщилась. Бросает сигарету в бокал со словами:

«Какая же неимоверная гадость это ваше мохито. Девочка, – поворачиваясь к бару и делая жест рукой официантке, указывая на столик и одновременно подзывая, – счёт!»)

 

По Станиславскому, на "Вы".

Монолог молодого человек 23 лет, прогуливающегося после ланча в московском парке.

 

Я верю в любовь. Вы скажете, нет ее? А вот и не правда. Есть. Я верю! Не убедительно, да? Еще раз. Я верю в любовь. Стоп. Давайте еще раз. Я верю в любовь. Черт. Как по Станиславскому получается. Верю. Не верю.

Я верю в любовь. Это как самоубеждение. Стоишь перед зеркалом перед сном, и уговариваешь себя: верю, верю, верю. Только от этого ни верить больше не начинаешь, ни радоваться. Только все больше разочаровываться, что приходиться стоять перед зеркалом и впадать в идиотизм.

Я верю в любовь. Получается как-то не по-мужски. Это когда человеку заняться в жизни нечем. Он начинает себя всячески убеждать, что все хорошо. Что может быть лучше. Начинает заставлять себя поверить в то, чего в его жизни еще не происходило. А если я вам скажу, что происходило. Вот так вот возьму, и обрушусь на вас: происходило! И ничего тут больше не скажешь вроде. А вот теперь и не верится, что может еще раз произойти. Не взаимная же была, как уже догадались. А это так влияет на психику. Знаете, так сказывается… Проблемы возникают всякие, комплексы.

Вот один большой мужской комплекс – не говорить о чувствах. Не выражать эмоций. В этом плане, знаете, мужикам просто – им заморачиваться по поводу соплей не надо. Мужик – и все этим сказано. Ни тебе сюси, ни тебе пуси. Ни тебе люблю, целую. Ни «я верю в любовь». А вечером, перед сном, у каждого, так или иначе, проскальзывает мысль – одиночество весомо. Оно дает о себе знать, когда температура поднимается. А в квартире пусто. И прийти к тебе некому. То есть, конечно, друг закадычный какой-нибудь есть. Который придет, увидит тебя и скажет: «Ну ты что-то раскис, мужик, сопли пускаешь. Что как баба? А тут ты его спрашиваешь: «Вот ты! Ты веришь в любовь?» И что после этого? А ничего. Он тебе скажет: «Уууу, парень, совсем плох ты. Выпить бы тебе надо, и выспаться, и бабу».

А на что мне баба, если не любовь? Если завтра эта самая баба тебе наутро не шепнет что-то приятное на ухо. А перед тем, как тебе уйти на работу, она не подойдет, не обнимет и не шепнет: «Люблю». А ты не махнешь рукой, не скажешь: «Все. Пошел. До вечера». А сам, спускаясь по лестнице, не подумаешь: «Вот какая она у меня есть. Волшебница, одним словом». Если все не так, когда мужик себя мужиком чувствует. Любимым.

И тут просыпаешься, температура еще не спала. И друга звать не хочется. И вставать не хочется. И бабы-то в доме нету. Верю в любовь. И все тут.

Кошка подходит, забирается на постель, и начинает когти точить об одеяло. И говоришь ей: «Ну что ж, тварь, делаешь-то?» Берешь ее за шкирку, и кладешь себе на грудь. Мурлыкает, комок мохнатый. И на что я себе кошку завел, когда бабу надо?

А ведь они похожи так. Только кошка, вместо того чтобы ужин приготовить – сама жрать просит. И вместо того чтобы на работу «Люблю» сказать, уходит в комнату. Возвращаешься – орет. И в этом похожи. И ласки просит. Тоже похожи.

Я верю в любовь.

 

«Ну, здравствуй! Не спишь?..»

Монолог девушки 19 лет, много курящей на подоконнике съемной квартиры на окраине Санкт-Петербурга.

 

Я сжимала горсть матовых и глянцевых таблеток и надеялась, что это поможет. Но в такие моменты всегда появляется что-то постороннее, спасающее.

Телефон в тот момент разорвался в темной и немой комнате. Я ответила. На том конце провода он спросил меня: «Привет, не спишь?» Я ответила, что не сплю, что сижу и жду его звонка.

И мы проговорили четыре часа. Таблетки уже лежали у подножья моей многоэтажки. А я курила сигарету за сигаретой, сидя на подоконнике. Выпускала в темноту дым, пускала слезы и произносила редкие слова на долгие его рассказы. Мне хотелось, чтобы его голос не умолкал никогда.

«Не грусти!» – просил он, когда слушал мои неровные всхлипы. Я укрывалась под одеялом. Он шептал в трубку. И я начинала ему шептать. Потом я спросила его: «Почему ты говоришь шепотом?», а он мне ответил: «Так лучше слышно». И это действительно так было. И так было гораздо приятнее. Такое ощущение возникало, что вот-вот откроешь глаза, а он рядом. В комнате. Со мной, под одеялом лежит и шепчет.

На утро ему на работу. Я извинялась за долгий разговор. А он извинялся в ответ, за все то, что первое приходило ему в голову. Такой он сумасшедший. Если извинялась я, он обязательно просил прощения в ответ. Так мы и прощались самыми ранними утрами, повторяя друг другу «прости» и желая сладких снов на оставшееся время.

Сигарета издавала такой легкий, еле слышный треск. Рассказ почти шепотом в самой неистовой тишине, когда даже ветер за окном не столь заметен. И дым изо рта. И немного из носа.

Так в моей жизни появился человек, который вселял в меня надежду забыть своего Актера и отпустить чувства. Оставить в прошлом. Вынуть из проигрывателя уже запылившуюся пленку. Только эта старая запись, она постоянно включалась сама собой при каждой моей попытке достать ее, и начинала проигрывать себя с самого первого момента. С самого первого кадра.

И я снова стояла у открытого окна, на подоконнике. На коленях. И смотрела в темноту. Я думала тогда, что у меня получится. На этот раз. Но разорвался телефон. Я взяла трубку, ответила. А там его голос: «Привет. Не спишь?»

Машет рукой из окна, разглядывая, как разлетается пепел, сверкая чуть-чуть, недолго, но ярко.

Очень скоро его не стало со мной. Не стало его шепота.

А еще после в моем фильме появилась маленькая деталь в виде «спустя такое-то время...», и на моём телефоне отразилось: «Новое сообщение от...» То была весточка от моего Актера из прошлого. Внутри было горько и сладко. Одновременно. Там было написано: «Может, нам стоит быть вместе?..»

Я в тот момент стояла и курила на балконе пятнадцатого этажа. И не сдержалась. Разревелась. Отыскала в телефонной книжке номер, набрала и сказала: «Не клади трубку!» Он ответил: «Не положу...» и через секунду: «Ну, здравствуй! Не спишь?..»

Редакция газеты «Золотая горка» Логотип газеты «Золотая горка»
623700, Свердловская область, Берёзовский, Восточная, д. 3а, оф. 603
+7 343 237-24-60
В июле 1959 года император Эфиопии Хайле Селассие I посетил Свердловск.
Т Творчество
Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна

Автор прослеживает все этапы развития рудного дела на  Урале и, конечно, в Берёзовском. Дан подробный исторический экскурс, рассказано о людях, внесших  неоценимый вклад в историю золотодобычи. Виктор Земских рассказывает о развитии Берёзовского рудника в советские годы - как возникли шахты Советская, Южная, Северная, как совершенствовалось производство. В то же время автор не проходит мимо острых проблем, например в главе "За рудник стоит бороться". Завершающим аккордом публикации явилась статья "Модернизация рудника". Вместе с автором мы имеем возможность восстановить в памяти основные вехи истории и развития Берёзовского рудного предприятия.

 

И не должно сомневаться. 

В семнадцатом веке в России активно начало  развиваться товарное производство, что потребовало увеличения массы денег. Они тогда чеканились из серебра, золота и в основном из зарубежных монет. Правительство всячески поощряло поиск драгметаллов, о чем говорят царские указы того времени: «Мы уповаем, что каждый наш верный поданный будет награжден  прибыточными привилегиями или жалованными грамотами, если к всенародному российскому обогащению подвижен будет и станет подземные богатства приисковать». 

Поиски золотой руды шли по всей России, в том числе и на Урале. Как известно, 21 мая 1745 года нашел «особливо похожих на золото крупинки три-четыре» Ерофей Марков. Начались работы вокруг первоначальной находки, но результаты пришли не сразу. Привлекли иностранных специалистов: Гока, Макса, Горна, Шрама, Телька, Рылка, но и 1746 год оказался неудачным. Лишь 23 сентября 1747-го пробирный мастер Ермолай Рюмин подтвердил, что на месте находки Маркова действительно есть золото. После здесь возник рудник Первоначальный, давший свыше 1 миллиона 600 тысяч пудов золотой руды. Теперь тут поставлен памятный знак со словами М. Ломоносова: «И так не должно сомневаться в довольстве всяких минералов в Российских областях». 

Если на Алтае и в Нерчинске в это время добывалось золотистое серебро, то с Урала пошло в Петербург серебристое золото. Возникла Екатеринбургская золотых промыслов горная экспедиция, объединившая Березовский, Пышминский и Уктусский промыслы. К 1800 году у нас было уже более пятидесяти рудников. Золотоносной оказалась территория в несколько десятков квадратных километров, открывались все новые рудные жилы. 

Главной рабочей силой в первые десятилетия на Березовских приисках были кандальные каторжники. Жили они в деревянных бараках, работали в шахте по двенадцать часов. Ежегодно поставляли по 500-600 человек, но хватало их лет на пять. Подневольный труд - малопроизводителен, поэтому постепенно каторжников стали заменять солдатами, а затем вольнонаемными. К 1800 году Березовский был крупным поселком с церковью, госпиталем, с тринадцатью казенными и семью сотнями обывательских домов. В тот период на руднике работали три - четыре тысячи человек, в приписных деревнях десять тысяч человек заготовляли для рудника лес, сено, уголь, продукты. 

В начале прошлого века стране крайне понадобилось золото. Шахтной руды для Березовской золототолчейной фабрики не хватает. Смотритель ее Лев Брусницын ищет руды в старых отвалах и там, отбирая  пробы у речки Березовки, наталкивается на россыпное золото. Его открытие резко подтолкнуло добычу драгметалла сначала на Урале, а после в других регионах. Брусницын много поработал над совершенствованием добычи россыпного золота, особенно извлечения его из песков. Немало сделал для развития дела и сенатор Соймонов, командированный  правительством на Урал. Он упростил порядок отводов земли для поисков, разведки и добычи, установил принципы расчетов. Благодаря таким людям в 1845 году в России добывалось золота в двадцать раз больше, чем в 1812- ом. Объем добычи составлял тогда половину мирового производства металла. 

Березовские промыслы в целом работали стабильно, но были и спады. В 1874 году правительство передало рудник из своего ведения частному паевому товариществу полковника Асташева. Пайщиками стали, известные в России дома Барклая-де-Толли, Шувалова, Дашкова. В условиях договора было обозначено: пайщики на свой капитал строят шахты, покупают оборудование и сдают золото государству по сложившейся на рынке цене. 18,5% добытого металла предприятие сдавало бесплатно. В случае отсутствия денег у казны разрешалось золото продавать по своему усмотрению. 

Созданное товарищество до начала Первой мировой войны действовало успешно и прибыльно. В зависимости от экономической обстановки в стране и потребностей в золоте в отдельные периоды подобные предприятия даже освобождались от всех налогов, иной раз им выдавали бесплатные субсидии на организацию производства. В целом рудник устойчиво работал до 1911 года, затем добыча начала снижаться, а после 1917 года резко пошла на убыль, достигая всего нескольких  килограммов в год. Восстановление началось лишь с 1929 года, а в 1936-м здесь добывали уже в три раза больше, чем в 1911 году. Таким темпам способствовали, в частности, взаимовыгодные отношения центра и территорий.

История рудника в годы Великой отечественной войны - трудная и героическая. В 1949-м коллектив шахтеров был награжден в связи с 200-летием рудника орденом Ленина. В конце семидесятых провели обширные геологоразведочные работы по уточнению запасов руды. Залежи были прослежены до глубины тысячи метров. На расширившейся сырьевой базе в 1980 году начали реконструкцию рудника: закрыли мелкие шахты с устаревшим оборудованием, построили первую очередь «Северной», приступили к «Центральной-скиповой» с башенным копром, заменили маломощную технику на более крупную самоходную, отечественную и зарубежную. Для сохранения поверхности и улучшения экологической обстановки на поверхности рудника освоили гидрозакладку выработанного пространства. Современное предприятие переживает далеко не лучшие времена, это известно всем. Но знание того, что запасов золота хватит еще на десятки лет, а работают здесь высококвалифицированные рабочие и инженеры, дает искру надежды на доброе, надежное будущее.

 

Золотые плоды геологоразведок. 

По правому берегу речки Березовки проходит улица Коммуны. Это первая и самая старая улица Березовского поселения, что ни дом здесь – то история, большая или маленькая. В конце улицы расположена группа старых-престарых зданий, занимаемых промразведкой. Пол тут ушел под землю, стены стали совсем ветхие, но они видели за два века столько интересного... 

В начале IIX века Петр I прорубил окно в Европу через Балтийское море. Его верным сподвижником стал морской офицер Федор Иванович Соймонов. Прорубили окно и поплыли в богатые страны за покупками. Но денег на них оказалось маловато, а своих товаров для продажи  еще меньше. Вот тогда, и направили Федора Соймонова быть губернатором Сибири. 

В своей поэме «Сибирь» Марина Ивановна Цветаева посвятила несколько строк представителю известного дворянского рода. 

Лежу на соломе, 

Царей не корю. 

– Не ты ли Соймонов, 

Жизнь спасший царю?

(С ноздрею-то рваной?) 

– Досказывать, что ль? 

И сосланный Анной 

Вываривать соль 

В Охотске. 

– В карету! 

Вина прощена. 

Ноздря – хоть не эта  

– А приращена. 

И кажный овраг 

Про то песенку пел: 

Как Федька-Варнак 

Губернатором

Тобольским сел. 

Речь в этих строках о Федоре Соймонове, участнике Азовского похода Петра I, помогшем царскому судну уклониться от вражеских ядер. После смерти Петра I за участие в заговоре против Бирона, фаворита Анны Иоанновны, Соймонов был сослан на каторгу в Охотск, но помилован Елизаветой Петровной и назначен губернатором Сибири. Там он должен был заниматься мехами и серебром. Меха он взял на себя, а добычу серебра поручил сыну Михаилу. 

Для ведения дела Михаилу Федоровичу пришлось обучаться у иностранных мастеров и геологоразведке, и строительству шахт, и добыче руды, выплавке металла. За восемь лет Соймонов-младший увеличил поставку серебра в казну в несколько раз. Его успехи были замечены при дворе, и в 1771 году Михаила Федоровича назначают главным командиром Берг-коллегии. Коллегия ведала разведкой полезных ископаемых, строительством и эксплуатацией казенных рудников, металлургическими, машиностроительными и оружейными заводами, занималась также чеканкой серебряных и золотых монет, обеспечивала предприятия специалистами горного и металлургического производства. Вступив в должность, Михаил Соймонов прежде всего занялся организацией геологоразведочных работ, в первую очередь, на Урале. Так в нашем крае были созданы три разведочных партии: одна – в Перми, две – в Екатеринбурге и одна из них – в Березовском. Возможно, размещалась она на том самом месте, где сейчас находится промразведка. 

Золото для торговли России было нужно как воздух. И этому власть придавала огромное значение. Михаил Федорович дважды возглавлял горнозаводскую службу страны: с 1771 по 1781 годы и с 1796 по 1801-й. В первый раз он ушел по болезни: его одолел ревматизм, но император Павел I снова уговорил его поработать. В этот период в Березовском велись исключительные по масштабу разведочные операции. Вся территория поселения была покрыта разведочными канавами и шурфами. Добычу вели около пятидесяти рудников. Наиболее богатую золотом дайку назвали именем Соймонова. Один из самых крупных рудников также назывался Соймоновским. Михаил Федорович активно помогал Демидову, Яковлеву, другим промышленникам в строительстве заводов. Он был сторонником централизованного руководства производством. Он считал, что в этом случае предприятия лучше контролируются и доходы от них выше. Известный на Урале того времени специалист А.С. Ярцев, проверявший состояние екатеринбургских заводов, доносил Соймонову: «Всюду обнаружены никакому горному и заводскому порядку несоответствующие неустройства», «Куда ни заглянул, встретились мне всякие беспорядки, леса вокруг заводов вырублены и не восстанавливаются», «Отчетов заводы государственному казначею не шлют и многие вырученные миллионы рублей остаются в неизвестности». 

Как показало время, при Соймонове с его принципом централизации порядка было больше. При децентрализации заводы стали работать без контроля, поступления прибылей в казну проследить оказалось сложно.

Геологоразведочные работы, организованные Михаилом Соймоновым по всей России, создавали надежную базу для будущего горнозаводского дела государства. Выделяя тридцать тысяч рублей, Павел I лично поручил Соймонову наблюдение за работой партий по «прииску руд». В свою очередь, Михаил Федорович докладывал 17 марта 1798 года императору о результатах полевого сезона, с гордостью писал, что руководимые им партии «счастливым открытием руд совершенно оправдали ожидаемую от того пользу, а издержки с избытком заплачены плодами разведок». На Урале в тот сезон были найдены в районе Невьянска серебросвинцовые и медные руды. Затем нашли медные руды у Туринска, которые отрабатываются и сегодня. Много руд открыли на «Башкирском Урале»: эти месторождения в эксплуатации в настоящее время. 

Михаил Соймонов целенаправленно занимался и подготовкой российских кадров горнозаводского дела. Он создал Петербургский горный институт, став первым его ректором. Под руководством Соймонова были освоены новые технологии получения металлов, солей, серы. Это весьма знаменательный факт: до Соймонова только иностранцы создавали в России специальные учебные заведения. 

В 1801 году Михаил Федорович окончательно ушел в отставку. Государство пожизненно сохранило ему оклад главного командира Берг-коллегии. В конце жизни он переехал из-за своего ревматизма из влажного Петербурга в Москву. В 1804 году Михаила Соймонова не стало. 

Михаил Федорович принадлежит к той плеяде людей, которые превратили Урал в опорный край державы. Созданные им первые разведочные партии, впоследствии стали мощными геологическими управлениями, которые вели разведку по всему Уралу и Востоку. Всегда успешно трудилась и Березовская промразведка, обеспечивая работой три - четыре тысячи  шахтеров, а страну – золотом. Отличалась она всегда высокопрофессиональными специалистами, горняки хорошо знают фамилии Рожкова, Казимирского, Котыбаевой, Баталина, Никитина. В промразведке работали более ста человек - бурили скважины, составляли проекты, обеспечивали документацией подрядчиков на подземных работах, приращивали запасы золота на две - три тонны в год. 

Сейчас, к сожалению, Уральское геологическое управление сократилось в десять раз, в нашей промразведке осталось пять человек. Ее здание стоит практически без окон и дверей. Разведка недр, шедшая четверть тысячелетия, приостановлена. Будем ждать нового Соймонова?

 

По указанию государева двора и в казну Отечества. 

В мае исполнится 255 лет со времени, когда Ерофей Марков нашел жилы с вкраплениями рудного  золота. Тот год и принято считать днем рождения  рудника. 

На всей территории Березовского и в его окрестностях до сих пор встречаются провалы от мелких шахт и отвалы пустых пород от их проходки. Бывало на месторождении одновременно функционировали до пятидесяти мелких рудников. За все время добычи пройдены сотни шурфов и шахтенок небольшой глубины: это отрабатывалось множество золотоносных жил. В целом под городом найдено 250 рудных тел-даек и несчетное количество жил. Из них лишь двадцать пять богаты высоким содержанием золота. Почти все имеют названия: Перво-Павловская, Второ-Павловская, Елизаветинская, Севастьяновская, Соймоновская. Напомню, что был и Соймоновский рудник. В честь кого получили имена дайка и рудник, какую роль для Березовского сыграл Соймонов? 

Оказалось, что в создании истории предприятия участвовал не один Соймонов и даже не одно поколение семьи, носящей эту фамилию. Деятельность Михаила Соймонова относится ко второй половине XVIII века. Это период царствования Павла и Елизаветы, имена которых и носят дайки шахты «Южная». 

В 1823 году, в исключительно трудное экономическое время для России, министром финансов страны назначается граф Егор Францевич Канкрин. О нем, в одном из номеров «Горного журнала», можно прочесть: «Знаменитый государственный муж, которого вся предыдущая жизнь была приготовлением к этой трудной должности». Правда, император Александр I долго колебался с его назначением: Канкрин слыл человеком независимым, с собственным мнением, не всегда совпадавшим с мнениями Его Величества и общественным. К примеру, Егор Францевич, будучи финансистом, считал раздачу земли крестьянам, дробление на мелких землепользователей неприемлемым. Его точка зрения: в этом случае с них никогда не получить всех налогов, налоги эффективнее собирать с крупных помещичьих хозяйств. С позиции же налогообложения Канкрин утверждал: крупная промышленность в основном должна быть у государства. Частники, признавал он, может быть, и лучше поведут дело, но полных налогов никогда платить не станут. Им выгоднее работать на себя, а не на государственную казну. Е. Канкрин был также против частных банков. 

Тем не менее, финансовый кризис, обесценивание бумажных ассигнований вынудили Александра I искать спасение в недюжинных деловых качествах графа Егора Канкрина. Последующее улучшение в экономике страны подтвердит высокую репутацию последнего. Во всех энциклопедиях имя Канкрина связано с его весьма удачной и эффективной налоговой и денежной реформами. 

Сразу после своего назначения в 1823 году Егор Францевич начинает заниматься Березовским рудником, где в те времена добывалось основное золото России и где, незадолго до этого, Лев Брусницын (1814 год) открыл способ получения россыпного золота на речке Березовке. На Березовский завод Е.Ф. Канкрин направляет комиссию во главе с Владимиром Юрьевичем Соймоновым. Должен сказать, что у Михаила Федоровича Соймонова, о котором шел рассказ выше, были брат Юрий и четыре сестры. Своих детей Михаил Федорович не имел, потому, видно, принимал активное участие в судьбе сына брата – племянника Владимира. Тот, пошел по стопам дяди, закончил горный институт. Берггауптман IV класса - Владимир Соймонов прибыл в Екатеринбург «с высочайшим рескриптом» такого содержания: «Господину тайному советнику сенатору Соймонову. По случаю открытия золотосодержащих песков на обширных пространствах Уральских гор признаю я нужным, чтобы сия признаки государственного богатства рассмотрены были особой комиссией. Я назначаю Вас председателем в уверенности, что Вы исполните сие поручение с полным успехом. Санкт-Петербург, 6-го апреля 1823 г. Александр». 

В программе комиссии Соймонова на первом месте стояло увеличение добычи золота, на втором – борьба с воровством, и надо полагать, не карманным. Владимир Юрьевич отправился разобраться со всем этим на месте. Сенатор, в прошлом боевой, образованный офицер, взялся за дело с умом, настойчивостью, энергией. Руководством для работы ему служила программа, придуманная в свое время Соймоновым старшим. Она предусматривала экономически выгодный порядок получения металлов, ограждение от расхищений прибыли и своевременную поставку всего добытого по указанию государева двора и в казну Отечества». Соймонов-младший пробыл на нашем руднике целый год. Анализируя, искал пути увеличения производства золота. К концу командировки он подготовил ряд постановлений для Министерства финансов и указов императора. Но уже за год его присутствия на руднике, добыча драгметалла удвоилась! 

Чтобы убедиться в необходимости подписания своих указов, Александр I приехал в 1824 году на Березовский завод. Он был единственным царствовавшим монархом, посетившим Урал непосредственно в годы своего правления. В Екатеринбурге и его окрестностях император провел три  с половиной дня. Весь день 27 сентября с 7 часов утра до 14 часов 30 минут был посвящен осмотру Березовских золотых приисков. Александр I дважды спустился в шахту, где «Его Величество потребовал кайлу и несколько минут изволил заниматься добычею руды и приметно старался узнать труд горных работ». Осмотрел Преображенский рудник, посетил открытый в 1804 году Мариинский прииск на реке Пышме, где шла промывка золотосодержащих песков. Несколько минут царь промывал песок, мечтая найти самородок. В это время произошло событие, заранее подготовленное устроителями августейшего посещения прииска: в нескольких метрах от императора таки был найден самородок весом в 18 золотников. 

Далее Александр посетил Ильинскую церковь Березовского завода и направился на Пышминскую фабрику и «здесь изволил он около часу заниматься подробным обозрением способа протолочки и промывки руд и получением из них золота». Посещение Березовских приисков завершилось осмотром заводского госпиталя. 

Подготовленные и подписанные Александром I документы, впоследствии дали серьезный толчок золотодобыче во всей стране. Вскоре Россия займет первое место по производству золота в мире. И может, эффективной организации дела способствовала искренняя заинтересованность первых лиц государства: прежде, чем написать указ, изучали суть дела воочию, а подписав документ, контролировали его выполнение, направляя специалистов на места для реализации задуманного. Поучиться бы такой разумной практике современным отцам Отечества...

Владимир Юрьевич Соймонов завершил свою командировку. Он многое сделал для совершенствования производства на рудниках, в частности, по системе оплаты. Нередко золото старателей (и это красочно описано у Мамина Сибиряка) попадало в казну через третьи-четвертые руки. В выигрыше были лишь перекупщики. По Соймонову металл попадал в государственную казну без участия посредников. Хорошо бы такой принцип возродить и сегодня в золотодобыче. 

Предполагается, что дайка Соймонова названа в честь младшего представителя семьи: это было бы вполне заслуженно. Увы, никаких историческихдокументов на этот счет в архивах не сохранилось.  Известно лишь, что существует и долина россыпного  золота Соймонова около Миасса, названная в память Владимира Юрьевича, ставшего потом начальником Уральского горного хребта. Жива и пригодна для добычи и Соймоновская дайка, идущая от шахты «Южная» до «Северной». Будем верить, что и рудник, и дайка не пропадут, предприятие будет по-прежнему работать, а золото добываться на благо страны. Страны, для которой не жалели ни сил, ни самой жизни такие прекрасные люди, как Соймоновы.

 

 

Наше «Золото». 

- Известно, золота в Кедровской даче неочерпаемо, а только кедровское золото мудреное - кругом болота, вода долит, а внизу камень. Надо еще взять кедровское-то золото, - так говаривал один из героев романа Мамина Сибиряка «Золото», одного из лучших произведений писателя, посвященного Березовским рудникам, их жителям, добыче золота, окружающей природе. Наш читатель легко узнает в нем речку Березовку, селения Кедровку, Монетку, Шарташ. Здесь герои романа работают, мечтают, дружат, ссорятся, любят, женятся. Благодаря мастерскому перу писателя проникаешься большим уважением к прошлому своего города, к предкам. Неспроста же Максим Горький писал Мамину Сибиряку: «Ваши книги помогают любить наш народ».

2002-й год был годом памяти уральского писателя, ведь он родился 25 октября 1852 года, а ушел из жизни 2 ноября 1912 года в возрасте 60 лет. Губернатор Свердловской области, тогда еще Э. Россель, объявил о проведении в 2002 году юбилейных мероприятий в связи со 150-летием со дня рождения Дмитрия Наркисовича.

Близится очередной юбилей писателя - в 2022 году исполнится 170 лет со дня его рождения.

Мамин-Сибиряк написал пятнадцать романов, множество повестей, рассказов, сказок, очерков. Все его произведения - об уральском крае, столь близком сердцу мастера. Да и не мудрено: здесь он прожил большую половину своей жизни. Первые романы «Приваловские миллионы» и «Горное гнездо» показывают хищников-предпринимателей тех времен, бесправие, угнетенность, нищету простого народа. В этих произведениях уже угадывается предстоящий бунт - революция. Постепенно, читателями Мамина-Сибиряка становится вся Россия, его творчество высоко ценят Салтыков-Щедрин, Чехов, Короленко, Куприн. И сегодня романы и повести Дмитрия Наркисовича вызывают немалый интерес. Думаю, о творчестве признанного художника должны знать и юные березовчане, ведь писатель некоторое время жил в нашем городе, собирая материал для романа, ища прототипы своих героев «Золота» - Мыльникова, Карачунского, Зыкова.

Когда в Березовском было найдено столь нужное стране золото, Ломоносов заметил: «Итак, не должно сомневаться в богатстве великих минералов в российских областях». Началась большая и интересная история Березовского рудника. При освоении месторождения участвовали не только русские специалисты, но и немцы, французы, голландцы. На горных работах поначалу использовали труд каторжан. Как, впрочем, и на других рудниках - Нерчинском, Колывани. Это были беглые солдаты, не желавшие служить 25 лет, и крепостные, сбежавшие от помещиков. Последним давали 8-10 лет каторги. Березовский был свидетелем тысяч таких судеб. 

Позднее золото стали добывать солдаты, следом - старатели. Мамин-Сибиряк как раз и описывает этот период в своем романе “Золото". Со старателями, их бытом и обычаями писатель был неплохо знаком, ведь вырос он в поселке Висим около Нижнего Тагила. Там основным занятием жителей считалась добыча золота и платины. Мне пришлось побывать в этом поселке: красивейшие места, горы, река Висим. 

Роман «Золото» Дмитрий Наркисович написал в 1891 году в Петербурге, куда он переехал из Екатеринбурга. Печатался роман в «Северном вестнике» с января по июнь 1892 года. Создавал его Мамин Сибиряк семь месяцев, но материал собирал в течение пять лет. Не сразу роман получил название «Золото», первоначально он назывался «Строгали», то есть по-сибирскому диалекту «плут на все руки», затем – «Золотое поле». Конечно, строгали встречаются на страницах произведения. Это Мыльников, Кишкин: они обманывают своих товарищей и родственников ради наживы. 

Мамин-Сибиряк показал пороки капитализма XIX века. А если бы он, представим, взялся описывать сегодняшнюю судьбу рудника? В поле его зрения, разумеется, попали бы новые хозяева предприятия, которые, хищнически присвоив акции, ободрали коллектив, как липку. Получился бы роман «Золото-2». Тарас Мыльников обманывает артельных компаньонов, причем родственников. Кишкин сумел отвязаться от втянутых им в дело приятелей, как только выяснил, что разведанный ими участок очень богат золотом. 

Жадность губит и бабку Лукерью. Марья стремится урвать свою долю. Ей мало семейного счастья, ее влечет золотишко. Идет борьба всех против всех. Мамин Сибиряк показывает, что артель в условиях капитализма - не гарантия мира и согласия в обществе. В романе Мансветовская компания только на основе права владельца земли забирает в свою пользу половину заработка старателей, выплачивая им в два раза меньше, чем получает за сданное золото от государства. Ну как тут не вспомнить группу московских акционеров, присвоивших себе золотой кредит, который предназначался для увеличения добычи на Березовском руднике, повышения рентабельности, снижения себестоимости, увеличения зарплаты шахтеров. А в итоге - рудник оказался банкротом, потерял Дворец культуры, профилакторий, спортпавильон, другие объекты соцкультбыта. Теперь он уже не может считаться градообразующим предприятием, не может перечислять в бюджет города большие налоги. 

Стяжанию, жадности, подчинению власти золота, писатель противопоставляет идею труда, созидания. Родион Потапыч Зыков - фанатик своего дела. Его охватывает сама работа, он страстно желает, чтобы шахта Рублиха оправдала себя. Когда Зыков осознает,  что золото несет несчастье, он затапливает любимую  шахту и сходит с ума. Мамин-Сибиряк показывает, что  сам по себе труд - не только путь к безбедному житью. В  нем сила, дающая людям ощущение своей нужности на  земле. Увы, трудом простого человека зачастую  пользуются другие. Это было во времена Мамина Сибиряка, это есть и сейчас. 

О романе «Золото» вышли самые похвальные рецензии. Критики отмечали, что Дмитрий Наркисович отлично знал труд и быт золотодобытчиков. Эпическая картина действительности, сжатый и сильный колоритный язык, делают «Золото» одним из лучших произведений писателя. При жизни автора роман издавался четыре раза.

 

Трезвая Россия разовьет промышленность до грандиозных размеров. 

Общий контроль за горной и заводской промышленностью на Урале до революции осуществляло Уральское горное правление. В 1861 году прииски и рудники стали контролировать ревизоры, подчинявшиеся главному начальнику Уральских горных заводов. 25 лет спустя все казенные разработки стали частными, и ревизоров заменили окружными инженерами и горными полицейскими. На каждые 600 работающих полагался один полицейский стражник. На больших приисках полицейских возглавлял урядник. Горные полицейские не входили в состав общей полиции и финансировали их за счет горного управления и приисков. 

Такие полицейские и урядник были и на Березовском руднике. Их главная задача - предупреждение хищения золота. Однако они решали и многие производственные и бытовые вопросы: следили, чтобы у всех работающих имелись паспорта, они отвечали, так сказать, за технику безопасности на промыслах: во избежание несчастных случаев требовали неукоснительного исполнения указаний окружных инженеров. Полицейским вменялось в обязанность перевоспитание грубиянов и лентяев, картежников и пьянчуг. Отслеживали они и своевременность расчетов с рабочими, занимались жалобами по зарплате. Кроме того, их заботой были цены на продукты питания в магазинах приисков, их соответствие утвержденным горным управлением ценам на год. 

Полицейские проверяли наличие одежды для рабочих и служащих, нанявшихся на работу к золотопромышленнику, достаточность помещений для их проживания, свежесть продуктов, наличие медицинских пунктов. Исправность дорог, мостов и переправ, посредничество в принятии договоров между рабочими и их хозяевами - все это входило в обязанность полицейских. Они заблаговременно узнавали о количестве денег, предназначенных для расчета с рабочими, в случае нехватки их арестовывали добытый металл, который закладывали в банки. Полученные все же деньги шли на зарплату. 

Страж порядка следил, чтобы вблизи золотых  приисков не продавали спиртные напитки и чтобы хозяева не давали вина рабочим в счет зарплаты.  «Горячительное» ограничивалось количеством рабочих  для раздачи в холодное время и в сырых шахтах  порциями. На провоз вина золотопромышленник должен  был получить «добро» от самого губернатора! В случае нарушения этого положения исправник составлял протокол и немедленно отправлял донесение губернатору. 

Горные полицейские отвечали за средства пожаротушения, участвовали в расследовании причин возгораний, кроме того, следили за исправностью колодцев, иных источников воды. Вместе с окружными инженерами следили за правильностью проведения горных работ, пресекали тайную скупку и продажу золота. Зарплата урядников составляла триста рублей в год, полицейских - сто восемьдесят. Для сравнения: средняя зарплата квалифицированного рабочего, в те времена достигала ста рублей в год. 

Главной напастью тогда было все же пьянство: несмотря на все преграды рабочие находили водку и пропивали свой заработок, оставаясь подчас без одежды и обуви. Алкоголики умирали рано, их семьи оказывались без средств существования, дети шли на улицу воровать и беспризорничать. В начале 1914-го Уральское горное управление вместе с другими территориальными организациями представило в Горный департамент страны свое мнение о необходимости принятия радикальных мер борьбы с пьянством. С началом первой мировой войны ввели сухой закон. Окружной инженер Северо-Верхотурского горного округа П. Приходько, писал в связи с этим: "Преступность на прииске понизилась на 75%, хулиганство - на 90%, работоспособность рабочих увеличилась до огромных размеров. Быт рабочих улучшается. Растет беспредельная уверенность, что трезвая Россия разовьет свою горную и всякую промышленность в короткий срок до грандиозных размеров, соответствующих величайшей стране и совершенно избавится от всякого иноземного засилья, к которому в последнее время вынуждены были прибегать". 

Итак, когда казенные прииски, рудники и заводы передали в частные руки, производственные и общественные отношения пришлось выстраивать полицейскими мерами. Но они сыграли весьма положительную роль, предупреждая конфликты, стачки, забастовки. Они не допустили хищническую отработку только богатых участков месторождений, создавали безопасное производство, поддерживали сносный быт рабочих. Они соответствовали уровню и требованиям своего времени.

 

… И желаем счастья вам. 

1920 год. Безработица, разруха, голод, гражданская война. Главным для страны тогда было восстановить хозяйство, наладить жизнь людей. Первыми помощниками власти стали члены городской организации союза рабочей молодежи, возникшей в 1919 году. Имена первых сохранила история. Это М.Варлаков, П.Швецов, М.Беспалов, Н.Горчаков. Билет №1 принадлежал А.Катаеву. Комсомольцы были там, где трудно: они уходили добровольцами на фронты гражданской, шли в шахты на золотодобычу, создавали артели. 

Березовский рудник из-за своей специфики всегда был молодежным предприятием, особенно поначалу, в годы восстановления, когда техники не хватало. Молодые березовчане не боялись физической работы. Средний возраст шахтеров был тридцать пять лет. В предвоенный 1940 год, ими было добыто аж 2500 килограммов золота. Война забрала многих горняков, поэтому в 1942-м добыча опустилась до девятисот килограммов. В шахтах в основном остались женщины, пожилые люди, подростки. После Победы вернулись на рудник израненные, покалеченные мужчины. Но в забои встали уже молодые парни. Шахтеры всегда с охотой брали в бригады молодых. А деньги обычно распределяли в коллективах поровну - чтобы поддержать новичков. Так поступали в бригадах А.Беляева, Ю.Матвеева, Л.Чегакова. Пятнадцать - двадцать молодых горняков из бригады, как правило учились заочно в техникумах, и вузах. Комсомольская организация всячески поддерживала их стремление получить образование. Поэтому не случайно в 1982 году на Всесоюзном соревновании по освоению новой самоходной техники, проходившем в Березовском, наши шахтеры заняли первое место. Все они получили опыт в комсомольско - молодежной «школе». 

Первыми в городе, комсомольцы рудника решили написать Книгу памяти, положив в ее основу воспоминания фронтовиков. В сборник попали рассказы об электрике шахты №5 М.Балакиреве, диспетчере рудника М.Ощукове, мастере И.Бетеве. Поделились своими воспоминаниями слесари А.Суворкин и А.Михеев, пришедшие с поля брани израненными, покалеченными, бывшие комсомольцы Л.Злобин, А.Райдугин. Тридцать пять глав основанных на их рассказах вошло в книгу. 

На руднике всегда относились к молодежи с пониманием и уважением. Молодое поколение, в свою очередь, преклонялось перед ветеранами. Нередко проводились совместные партийные, комсомольские и профсоюзные собрания, где определялись общая программа, единые цели и задачи. Сегодня идеологии стало немного, можно сказать, ее вовсе нет. Но, все равно, у нас хорошая молодежь. И люди старшего поколения, искренне желают им преодолеть сегодняшние трудности и найти свое счастье в жизни.

Памятник первой Советской шахте. 

Экономика страны начала активно восстанавливаться в 1929 году. Для восстановления и строительства новых заводов, закупки для них импортного оборудования нужно было золото. В связи с этим начал восстанавливаться и Березовский рудник. Сначала заработали старые мелкие шахты, но одновременно началось строительство большой (по тем временам) шахты, названной Советской. Она располагалась в районе нынешней автостанции. Глубина ее была 90 метров с предполагаемой добычей порядка 150-200 кг золота в год. С развитием подземных работ на руднике многие, в основном частные дома, оказывались подработанными и разрушались. Тогда, по просьбе городских властей, для отселения жителей из аварийных домов, Правительство страны приняло решение и выделило деньги для строительства Аварийного поселка в районе ул. Строителей и  Театральной. Это были двухэтажные деревянные дома, типовые по тому времени. Эти дома строились постепенно, до самого начала Великой Отечественной войны, и кое - где сохранились до нашего времени. 

Поселок первоначально назывался Аварийным, а затем, по названию самой близкой шахты, стал называться Советским. Памятник первой Советской шахте был построен рудником в 1985 году. Вслед за Советской, были пройдены шахты на Кировском, Первомайском, Ленинском поселках. Строились и другие шахты по типу Советской. Если в 1929, в первый год восстановления рудника, было добыто 60 кг золота, то в  1935 году – уже 1800 кг. 

Советская шахта первая на руднике показала особенно высокие темпы добычи, поэтому ей и поставили памятник.

 

Рудник в тылу, как в бою. 

В воскресенье, 22 июня, большинство наших шахтеров отдыхало с семьями на традиционных массовках по речкам Пышме и Шиловке. Дежурный по предприятию Н.И.Печенкин в двенадцать часов дня услышал по радио о начале войны и тотчас передал об этом на шахты и в места массовок. Буквально на следующий день началась мобилизация. Из 461 забойщика на фронт ушли 267 человек, в армию были призваны все откатчики и половина слесарей. 

В августе, в город начали прибывать эвакуированные. На производственных площадях рудника разместился военный машиностроительный завод со своими 1355-ю рабочими. Уже через пятнадцать дней после прибытия это предприятие начало выпуск продукции. В те же дни комбинат «Березовзолото» также получил задание по производству военных изделий. Для этого реконструировали мехцех. Поставки взрывчатых веществ постепенно сокращались, уменьшилась и подача электроэнергии: ею обеспечивали бесперебойно лишь оборонные предприятия. Добыча золота в декабре значительно уменьшилась. 

Новый, 1942 год принес и новые изменения в жизнь шахтеров. На руднике организовали производство взрывчатки. Половина транспорта, того, что еще оставался после мобилизации, пришлось передать «оборонке». Наладили выпуск кобальта и вольфрама - все для военной промышленности. Несмотря на трудности, за год было добыто 940 килограммов золота. Министр цветной металлургии П.Ф.Ломако поздравил коллектив, и с выполнением военных заказов, и с сохранением уровня добычи золота. 

В 43-м, увы, успех не удалось удержать: добыча драгметалла сократилась до 553 килограммов. В тот год для ремонта горного оборудования были созданы новые мех.мастерские. Появилось производство своих капсюлей детонаторов. Взрывчаткой начали обеспечивать и другие рудники. Для заправки шахтерских ламп стали выпускать карбид кальция. 

Мужчины воевали за свободу Родины. Их места в тылу заняли жены, дети, пожилые родители. 33% от всего состава бурильщиков были женщины, из них забойщиками работали 26%, откатчиками 85%. Почти весь торф для электростанции добывался женщинами. Двадцать представительниц слабого  пола трудились шоферами. Летом закрыли Кировский рудник. Его специалисты тогда были заняты в Шиловском колхозе и на заготовке торфа. Понемногу начали создавать старательские бригады из подростков и пожилых людей для работы на старых отвалах. Старательская добыча велась и в свободное время с оплатой бонами. Постепенно поднималась и добыча металла в шахтах. 

В последний год войны прибыли на рудник 1810 человек интернированных немцев, румын и венгров. Начались восстановительные операции на шахтах. Стало поступать и трофейное оборудование, березовчане получили 28 трофейных автомобилей. Рудник испытывал жесткий дефицит специалистов. Если в начале 1941 года здесь было 158 инженеров и техников, то через пять лет их осталось лишь 34. В ноябре поступила группа репатриированных - 784 человека. Рабочие руки требовались всюду: началось применение новых систем отработки, в целом производство встало на ноги. Начали отбывать эвакуированные заводы, уехали с полтысячи интернированных. С рудника сняли военные заказы: закончилась Великая Отечественная, все помыслы были о мирной жизни. 

В первый послевоенный год на руднике уже работали 6275 человек. Объемы подготовительных операций увеличились в сравнении с 1945-м в три раза. Стране нужен был драгметалл и на березовчан возлагались большие надежды.

  

Встретили по-королевски. 

В 1959 году шахту «Южная» посетил король Эфиопии Хайле Селассие с внучкой. Его интерес к Березовскому объяснялся тем, что рудничные специалисты еще задолго до Октябрьской революции приехали в его родную страну и организовали там добычу золота. Встреча высокого гостя на руднике помнится уже три с половиной десятилетия, особенно своей юмористической стороной. 

Готовились к приему короля усиленно: после 1917 года монархи к нам ездили нечасто, по крайней мере в Березовском-то это был первый визит подобного уровня и, возможно, последний. Вокруг «Южной» еще не было приличного благоустройства, поэтому надо было срочно территорию заасфальтировать. Засыпали все крупной щебенкой, но асфальта достать не смогли, поэтому королевскую свиту решили подвезти прямо к дверям комбината. Но поглядеть на гостя собралось много народу, проехать к нужному месту не получилось. Король с внучкой вынуждены были выйти из автомобиля и идти метров сто по камням. Его Величество шагал в босоножках, а принцесса - на высоченных каблуках. Они шли, чуть не падая, толпа же веселилась от души. 

«К встрече готовились тщательно, - вспоминает бывший сотрудник обкома КПСС С.Завьялов. - Мне поручили проверить состояние туалетов. Позвонил директору рудника, предупредил, чтобы и это дело не оставили без внимания. Меня заверили, что все предусмотрено. Но перед самым приездом гостей я все же решил лично проверить. Захожу, смотрю: все засыпано хлоркой слоем сантиметров пять - не продохнуть. Чуть не задохнулся - выскочил оттуда пулей». 

В программе был спуск короля и внучки в шахту. Самым сложным оказалось их обуть, ведь монаршие особы никогда в жизни не носили резиновых сапог с портянками. Тогдашний начальник «Южной», Петр Семенович Быков показал на себе, как портянку наматывают, гости же никак не понимали, толком ничего не могли сделать и слуги. А Быкову не хотелось наматывать тряпицы на их ноги: гордость все-таки... Гости кое-как справились, но внизу, в шахте, портянки опять сбились, пришлось еще раз переобуваться. 

Все очевидцы приема утверждают, что король остался чрезвычайно довольным увиденным, встречей и проводами. Через некоторое время, командировки русских специалистов по добыче золота в Эфиопию возобновились. Поехали в далекую страну и березовские горняки.

Подборка материалов сделана на основе публикаций газеты"Березовский рабочий".

Составители: Войтинская Е.Е., Чечвий  Т.С., Шайдурова Н.А.

Редакция газеты «Золотая горка» Логотип газеты «Золотая горка»
623700, Свердловская область, Берёзовский, Восточная, д. 3а, оф. 603
+7 343 237-24-60
С геологами в Красноуральске.
Т Творчество

Рейтинг:  5 / 5

Звезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активна

В Красноуральске действовали два медных рудника и медеплавильный завод, построенные в тридцатые годы американцами. Каждый из рудников добывал по триста тысяч тонн в год руды с содержанием меди два процента. Рудники объединялись в Красноуральское рудоуправление, в котором вместе со всякими вспомогательными службами работало четыре тысячи человек. 

Меня определили работать участковым маркшейдером на Красногвардейский рудник. В то время координаты на маркшейдерских планах, запасы полезных ископаемых, объемы добычи и многое другое были секретными и в связи с этим из-за репрессии отца у меня возникли затруднения, которые осложняли мою работу до 1953 года – года смерти Сталина. На работу же я приехал в 1951. 

В послевоенные годы производство бурно восстанавливалось и развивалось. На Красногвардейском руднике вскрывались новые горизонты, создавались новые участки добычи, ликвидировались последствия упущений в военное время отработок, в том числе сложной инженерной работы. В рудоуправлении, из пятнадцати маркшейдеров не было ни одного инженера, поэтому и набрано было несколько практиков. И мои знания, может, еще не очень прочные, но немного уже использованные на практике в Сарановском руднике, были тогда очень востребованы. 

Рудники постоянно наращивали свое производство, в оплате труда бригад действовала прогрессивная система, велись скоростные проходки и подготовки отдельных блоков для отработки. Маркшейдерская служба – непосредственный участник определения направлений горных работ – действовала с особым напряжением и востребованностью. И мне уже было вскоре доверено стать старшим маркшейдером на руднике, а затем и главным в рудоуправлении, в задачи которого входило, в том числе, планирование развития горного производства. Вместе с этим выстраивались отношения с рабочими, с бригадирами и начальниками участков, с руководителями шахт, налаживались контакты со специалистами проектных и исследовательских институтов, с сотрудниками министерства. И всему этому в вузах не учат, но это, может быть, не так просто все складывалось, но очень нужно для успешной работы  производства.  

Важную роль в работе имеет использование опыта других предприятий. Работая в Красноуральске, находясь в введении Главмеди Министерства цветной металлургии, нам, специалистам разного уровня, очень часто приходилось участвовать в различных мероприятиях по повышению знаний. Например, мне пришлось участвовать в месячной поездке по предприятиям Казахстана и Узбекистана. В то время, там строилось много новых рудников с современным оснащением и оборудованием. Были семинары на Гайском комбинате, на Сибае. Особенно часто знакомились с базовым предприятием по освоению новой техники на Дегтярском руднике. 

Но красноуральцы не только учились у других. На рудники также ехали за опытом. В Красногвардейском и Левинском рудниках успешно внедрялась система подэтажного обрушения с применением глубокого бурения. Некоторые предприятия интересовались нашим опытом в борьбе с подземными пожарами, с чем коллектив рудоуправления вместе с другими предприятиями и институтом Унипромед претендовал на получение Ленинской премии. 

В нашем рудоуправлении, на Чернушке в 1954 году, впервые в цветной металлургии, был использован открытый способ отработки с применением автотранспорта. А на Кабанском руднике, также впервые, были применены шагающие экскаваторы. На  рудниках Красноуральска проходили длительную практику в 1956 году болгарские и китайские специалисты. Работников Красноуральских рудников нередко направляли на другие предприятия. Так, директор рудоуправления Иван Васильевич Елисеев был переведен в должность директора на самое крупное в области предприятия Субра. С повышением ушли на другие предприятия  Порохин Р.В., Синельников В.Б., Бакиновский И.И., Воропаев И.В. 

Мне довелось работать в Красноуральске маркшейдером участка, старшим маркшейдером рудника, главным маркшейдером рудоуправления, главным инженером рудника, начальником производственно - технического отдела рудоуправления, начальником горного отдела, в то время, когда рудоуправление уже соединили с заводом. Надо сказать, что объединения рудников с заводами, проведенные тогда по всей стране, пользы не принесли, потому что ослаб хозрасчет на рудниках, лишенных своих счетов. 

Период работы в Красноуральске характерен еще очень большим объемом геологоразведочных работ. Непосредственно на Красногвардейском руднике работала бригада бурильщиков разведочных скважин. На территории рудоуправления работала разведочная партия  из ста человек – разбуривали шахты во фланги и на глубину. В районе города, на расстоянии пятидесяти - ста километров, вела разведку Лайская экспедиция, она нашла Кабанское и Волковское месторождения, которые до сих пор эксплуатируются Красноуральским комбинатом. К сожалению, все эти работы сейчас свернуты, и завод в Красноуральске, как и в целом всё УГМК, держится на разведках советского времени. А сейчас медеплавильные заводы Урала, в том числе, ориентируются на руду Удоканского месторождения в Читинской области, разведанной еще в 1949 году и приостановленного из-за низкого содержания меди и сложности освоения.

Внутренние потребности в меди Урала в послереформенный период значительно упали. Большими тружениками Красноуральского рудоуправления периода 1951-1960 годов были директор  рудоуправления Иван Елисеев и инженер Рим Порохин, начальник Красногвардейского рудника Александр Гончар, главный инженер рудника Игорь Мигай и геолог рудника Петр Суворов, главный геолог рудоуправления Сергей Баталин, старший маркшейдер Левинского рудника Михаил Носарев, начальник Кабанского рудника Анатолий Белов, маркшейдер этого рудника Феликс Пономарев, механик этого рудника Геннадий Завадский, начальник планового отдела рудоуправления Нина Васильева, бригадир бурильщиков Виктор Гончар, бригадир очистной бригады Б. Ашихмин, бригадир проходчиков Николай Мельник, проходчик Борис Постников, начальник участка и впоследствии секретарь парткома Эрик Гадзалов, начальник отдела труда Людмила Кондрашева и впоследствии секретарь горкома КПСС, Борис Синельников механик участка и впоследствии инструктор ЦК КПСС и зам.министра черной металлургии по кадрам. Главный инженер шахты Альварес В., горноспасатель Леонид Шимов и впоследствии начальник управления горноспасателей министерства цветной металлургии, Василий Мельников, конструктор, впоследствии начальник производственного отдела ВЖР, механик Алексей Лексин, главный механик рудоуправления, а после объединения с заводом – главный механик комбината и один из многих участников ВОВ, работавших на шахтах  Красноуральского рудоуправления. Быков Алексей – зав.горными работами Красногвардейского рудника, впоследствии директор Кочкарского золотодобывающего рудника. К себе, на Кочкарский рудник он устроил перевод из Красноуральска многих специалистов, которые наверняка использовали все положительное, что было в  Красноуральске.

Когда я работал главным инженером Красногвардейского рудника, а Алексей Быков был зав.горными работами, мы решили испытать короткозамедленное взрывание при массовом взрыве десять тонн на одном из блоков. Взрыв сработал не весь - несколько тонн, вместе с бикфордовым шнуром остались в не до конца разрушенной горной массе. Проверить и решить, что делать оставшейся взрывчаткой сначала пошли одни, вдвоем и приняли решение заливать блок водой сверху через скважины. Потом сделали повторный, разбросанный взрыв, а затем стали выпускать руду. Все прошло и закончилось благополучно, но мы убедились, что с замедленным взрыванием надо быть осторожней. 

Работая в Красноуральске, большую и разностороннюю практику удалось получить при строительстве Кабанского рудника. Это месторождение расположено в сорока километрах от действующих рудников и завода, в лесу, рядом с маленьким поселком Арбат, жители которого в свое время занимались землей и лесозаготовками. Запасов руды было немного, лет на пятнадцать, тем не менее, целесообразным оказалось отстроить там поселок на пятьсот человек для рабочих рудника и все социальные объекты: школу, больницу, детсады. Работая в производственно - техническом отделе, всем этим приходилось мне заниматься, начиная от составления проекта, а затем оснащением построенного и обустройства жизни. Сейчас бы, конечно, организовал бы туда просто доставку людей автобусом или, в крайнем случае, вахтовый метод, но тогда, в пятидесятые годы, было не так.  

За сорок лет работы на производстве, все годы я проработал на Урале, в Свердловской области, из них, десять лет - в Красноуральске. Первые двадцать лет шагал по карьерным ступенькам, и было это в основном в Красноуральске, остальные двадцать - был директором. За это время, в области сменилось шесть руководителей, в стране – семь, шестеро моих директоров предприятий и пятеро начальников главков. И только министр цветной металлургии был один – Ломако Петр Фадеевич, за исключением, правда, пяти лет, когда были Совнархозы. С министром впервые я познакомился в 1954 году. На Дегтярском руднике он  проводил совещание с молодыми специалистами, и я туда был командирован от Красноуральского рудоуправления, вместе с главным инженером Порохиным Римом Васильевичем. В Дегтярске тогда еще работали на стройках пленные немцы и мы там видели немца с доской с надписью «Я убил Зою Космодемьянскую». 

До Дегтярки добирались на легковой машине, тогда еще по старой грунтовой дороге. Заправок не было, бензин возили с собой, до Свердловска ехали двенадцать часов. По окончании совещания директор устроил прием в столовой, где нас было человек десять, а из молодых специалистов человек пять. Я сидел рядом с Петром Фадеевичем, через одного человека. Это было в день Масленицы и нам подали двенадцать сортов блинов и мы пили понемногу коньяк. Очень немного пил и Петр Фадеевич. Директор Дегтярки рассказал, как пытались через Свердловский аэропорт сбежать те самые пленные немцы. Петр Фадеевич рассказывал разные случаи - о работе в военные годы, когда он уже был министром и еще очень молодым человеком. 

Впоследствии с министром довелось познакомиться ближе, но, уже когда я работал на Березовском руднике. А когда работал в Красноуральске, в Министерстве бывал нередко по согласованию проектов и планов работ текущих и годовых, работал главным маркшейдером и начальником техотдела. Один раз пришлось даже остаться  на Новый год и жил тогда в новенькой гостинице «Ленинградская». На этаже в гостинице я оказался один, деньги у меня кончились, а дежурный официант и горничная решили отметить Новый год, а поскольку им двоим было скучно - пригласили меня. И я за их счет довольно богато встретил тот Новый год. 

Известно, что в довоенные годы широко распространилось стахановское движение. Отдельные люди добивались исключительно высоких показателей в производительности труда. Их примеру следовали многие и несмотря на большой формализм, отдача была серьезной и полезной. Таким последователем стахановского движения на Красноуральском руднике стал Илларион Янкин. При бурении вертикальных шпуров он сначала стал бурить не на одном перфораторе, а на двух, затем на трех. С помощниками дело доходило до десяти перфораторов. Его примеру последовали бурильщики Левинского рудника, а затем и других рудников отрасли.  

В те годы в целом резко росла производительность труда, росли объемы производства на предприятиях, снижалась себестоимость, и как результат - государство имело возможность каждый год снижать потребительские цены. А Илларион Янкин впоследствии, в пятидесятые  годы, поступил в Горный институт на трехгодичный курс обучения и закончил институт в одно время со мной. И мы,  будучи студентами, нередко там с ним встречались. После окончания он стал директором Пышминского медного рудника, а затем, в 60-е годы, стал директором целинного совхоза и там получил вторую звезду Героя. После возвращения с целины работал в аппарате горноспасателей в Свердловске. По характеру это был исключительно положительный человек. 

В годы работы в Красноуральске были широко  распространены рационализация и изобретательство. Причастен к этому был и я, за что был награжден специальным значком министерства, а затем и медалью – работа рационализаторов высоко ценилась и вознаграждалась определенной частью из полученной от предложения экономии. В этой работе могли участвовать как специалисты, так и рабочие. Впоследствии, будучи в Японии, я эту картину наблюдал на японских предприятиях.

В Красноуральске произошло главное событие в моей жизни – стал семейным человеком. Женился на учительнице Чирковой Людмиле Васильевне. Там родился сын Георгий - это было главное для меня во всей последующей жизни и работе. Жили дружно, понимая друг друга, без каких-либо серьезных конфликтов. Годы работы в Красноуральске, эти десять лет, были годами учебы. И если впоследствии, мне предлагали такие высокие должности, как заместитель начальника главка или должность директора строительства крупнейшего комбината в цветной металлургии – Удоканского комбината, то, это благодаря опыту и авторитету Красноуральского рудоуправления, полученному у специалистов этого коллектива. 

А умению выстраивать свои отношения с людьми, наверно, я обязан своему крестьянскому происхождению, которое всегда предусматривало уважение ко всем, с кем  имеешь дело, будь то по работе или по жизни.

В Красноуральске неяркая и небогатая окружающая природа, но тем не менее есть места, где можно побыть и забыть на время ту суровую действительность, которую несут в себе шахты. Холмисты и лесные дали в районе Кабанского рудника, места, куда изредка небольшой компанией ездили побродить по лесу с ружьем. Речка Тура в десяти километрах от Красноуральска была с рыбой, туда мы выезжали тогда еще на редких своих машинах с бреднем и варили уху. 

В конце пятидесятых, на речке Кушайка, силами местных предприятий построили плотину и сделали пруд шириной метров сто и длиной около километра. Весь город отдыхал на этом водоеме летом, а через некоторое время там появилась и рыбешка. Но все это как-то стало нужным к концу пятидесятых, в начале же пятидесятых все были заняты больше хлебом насущным: у ИТР постарше были свои подсобные хозяйства – корова, поросенок, а следовательно – покосы, приусадебный участок с картошкой и, как говорится, не до отдыха. Во время отпуска ходили в шахтерский профилакторий или ехали в дом отдыха по соседству с городом, где было налажено неплохое  питание. Автобусов в те времена не было и хотя шахты находились недалеко друг от друга, тем не менее, у каждой шахты был свой поселок, своя школа, больница, свой клуб, стадион. 

Состав работающих на рудниках – это, в основном, приезжие из сельской местности, в значительной степени через систему школ ФЗО. Возникающие конфликты, в основном по текущей сдельной зарплате, решались на уровне руководства шахт и изредка профсоюзных комитетов. Многие в какой-то мере конфликтные дела предупреждались профсоюзными колдоговорами. Средняя зарплата по руднику в деньгах того  времени составляла примерно тысячу рублей. Минимальные зарплаты, например, техничек – пятьсот рублей,  мастера – тысяча триста., начальная участкового маркшейдера  тоже тысяча триста. При выполнении планов была премия шестьдесят процентов от зарплаты. У рабочих забойной группы была прогрессивная оплата, а у иных бригад в отдельные месяцы зарплата достигала пяти тысяч. Самая высокая зарплата директора предприятия была в пределах трех тысяч рублей, плюс иногда премия.  Обед в столовой стоил тогда пять рублей, но, с появлением в продаже автомашин «Москвич» и «Победа» желающих купить было очень мало. 

Серьезным недостатком в оплате тех времен было то, что все старались взять на себя план меньше, чтобы  получить гарантированно премию, причем на всех уровнях. Конечно, это не всегда удавалось, но тем не менее, такой недостаток был и долго оставался.

Редакция газеты «Золотая горка» Логотип газеты «Золотая горка»
623700, Свердловская область, Берёзовский, Восточная, д. 3а, оф. 603
+7 343 237-24-60
Т Творчество

Рейтинг:  5 / 5

Звезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активна

В стране шла активная политическая жизнь. В пятидесятых годах снизились темпы прироста объемов производства, составив пять процентов годовых, против десяти - пятнадцати процентов от первых послевоенных лет. Было решено управление экономикой децентрализовать, перенести из Москвы в областные центры. Тогда и образовался Свердловский совнархоз. Руководство производством сосредоточилось в Свердловске по схеме: Совнархоз – отраслевое управление. Предприятия цветной металлургии образовали свое управление с размещением в Доме промышленности. Стали анализировать работу предприятий и нашли, что на Невьянском прииске надо сменить руководство. Сначала заменили директора, затем уже очень пожилого главного инженера, а его место и было предложено мне. 

Невьянский прииск – одно из старейших предприятий в золотодобыче. К шестидесятым годам прошлого столетия цены на золото упали, и многие прииски не только Невьянска, но и Урала закрылись, как нерентабельные. Невьянский прииск тоже сокращал свои участки, но держался, добывая около тонны золота в год: третью часть из подземных работ и остальное драгами и гидравликами, что мне тогда, пришлось осваивать, как новое для меня, как руководителя, производство. 

В целом специалисты на прииске были достаточно  квалифицированные, многие из них пришли с закрывшихся приисков, но в целом предприятия золотодобычи в своем оснащении несколько отставали от предприятий добычи железной и медной руды. В то время, на приисках, специалистов с высшим образованием было меньше, чем на рудниках добычи других полезных ископаемых, и совнархоз пытался устранить этот недостаток. В отличие от Красноуральска, состав рабочих и ИТР был более возрастной, с его преимуществами, но и с недостатками. Но я быстро освоился, и с помощью Совнархоза и рабочего коллектив,а на прииске приступили к осуществлению необходимые преобразований. На Быньговской шахте начали вскрывать новые горизонты, заменили устаревшее оборудование - по сути, дали новую жизнь шахте, которая шла к закрытию. Активизировали разведочные работы на полигонах, на что Совнархоз выделил достаточно средств, а на месте активно работали команда молодых геологов - Саканцев Ананий, Гладковский Юрий, Кузнецов Алексей.  

Надо сказать, что Совнархоз уделял большое внимание геологоразведочным работам не только в Невьянске, оно было и в Красноуральске, и в Березовском, и в Полевском, при этом получились неплохие результаты. 

В Невьянске во время Совнархоза была создана ревизионная партия, которая проанализировала все оставшиеся запасы после закрытия ряда приисков, причем, с позиций высокой, в то время, цены на золото. Свои данные партия передала меднорудной партии, та в свою очередь провела уточняющую разведку и прирастила запасы золота в районе Невьянского прииска на двадцать тонн. За это, старшему геологу этой партии была присуждена государственная премия, и на этих запасах до сих пор работает старательская артель «Нейва», уточняя некоторые участки, указанные в свое время той ревизионной партией. И хотя Совнархозы после пяти лет существования почему-то закрыли, но их положительная работа в чем-то остается до сих пор, в том числе, как положительный пример территориальной схемы организации производства, который еще долго будет востребован временем. 

Для развития геологоразведочных работ на прииске многое сделал главный геолог Анатолий Баранов, который впоследствии стал секретарем Невьянского горкома КПСС, а затем директором прииска. Печален конец его жизни. С группой товарищей он поехал на охоту в Ивдельский район, и там, в охотничьем домике их четверых спящих, зарезал сотрудник того охотничьего хозяйства, бывший заключенный Ивдельских лагерей. 

Известно, что золото очень неравномерно распределяется как в жилах под землей, так и в россыпях. При вскрытии сланцевого участка золота на Быньговской шахте, на новом горизонте в забое квершлага, оказалась руда примерно в десять кубических метров с содержанием золота порядка пятьдесят грамм на тонну против обычных пяти грамм. Это нас очень обрадовало. После добычи, эту руду мы упаковали в мешки, потому что в этом объеме оказался месячный план всей шахты. Мы решили схитрить: оставить все это в секрете, а потом каждый месяц брать в этом месте понемногу богатой руды и с ее помощью легко выполнять месячные планы. Но секреты такого рода скрыть трудно, и вскоре об этой находке узнали в Совнархозе, а наши надежды на то, что такой руды на этом участке будет много, не оправдались. Дальнейшие работы показали, что дальше эта руда содержала в себе обычные пять - шесть грамм на тонну. 

Большие разведочные работы времен Совнархоза и находки того времени говорили о том, что на Урале и до сих пор есть что искать, и жаль, что в последнее время разведочные работы свернуты. 

В работе всегда важен коллектив, и честность в работе с ним, помогает находить в большинстве своем правильные решения. Шло партийное собрание прииска. На прииске работало более ста коммунистов и все с солидным стажем. Начальник драги Демин, коммунист, привез себе домой с драги дров машину. Дрова – это различный сорный лес от очистки полигона, он обычно пропадает из-за своего плохого качества и трудности  вывозки, никто его не берет. 

По незнанию всего этого, коммунист Полковников, снабженец, работающий на прииске недавно, решил Демина покритиковать на собрании за эти дрова. Коммунисты молча выслушали, понимая несправедливость критики, тем не менее промолчали, но несправедливость критики запомнили. На следующем собрании, а они проходили раз в месяц, Полковников попросил утвердить на собрании положительную себе характеристику, нужную ему для оформления какой-то надбавки к военной пенсии, и это обычно собрание охотно поддерживает. Но тут «за» никто не захотел голосовать, вспомнив несправедливое его выступление на предыдущем собрании. За свою работу, уже в дальнейшем в качестве руководителя, я не помню несправедливого решения коллектива, хотя, может, иной раз и была негативная оценка, но она была всегда справедливой, когда это делало большое собрание людей. 

На прииске работали некоторые очень подолгу. Работник отдела труда Смирнов Виктор, работал со времен революции. В первые годы Советской власти он был секретарем горкома комсомола Невьянска. Заведующая библиотекой прииска Смирнова, была в то время еще комсомолкой, и при нас уже, шутя упрекала Виктора, что в свое время он исключил ее из комсомола за то, что она ходила в шелковых чулках, которые тогда носили только буржуйские наследники. А на собраниях восьмидесятилетний Смирнов нередко вспоминал, как решались дела в первые послереволюционные годы, но слушатели относились к его сообщениям о прошлом с добрым юмором. Старейший работник прииска, маркшейдер Колобихин, хорошо знал о добыче золота в прошлом. Старейшие работники нередко давали полезные советы о старых отработках на многочисленных в районе, ранее отрабатываемых речках, ручьях и логах. На протяжении всей своей жизни, на прииске работал механик Тарасов Иван Афанасьевич, и все время главным механиком. Человек с юмором, громким голосом и  нередким матом в своей речи, он хорошо знал драги и пути  снабжения их запчастями во время ремонтов. По взаимоотношениям он был исключительно честным человеком, не прочь, но в меру, выпить. Руководители прииска приходили и уходили, а Тарасов оставался. В 80-е годы на прииск пришел и его сын Сергей Тарасов, инженер по образованию, по характеру другой человек, но стал таким же хорошим специалистом и авторитетным  человеком. Столько же долго на прииске проработал Бутлицкий Григорий Давыдович. Во всех вопросах его мнение было на прииске главным, он работал от начала до конца начальником производственного отдела. Был участником Отечественной войны и с его мнением считались и общественные руководители.

Невьянский район – это богатейший район россыпного золота на Урале, а некоторые его участки отрабатывались повторно в связи с ростом цен на золото и совершенствования технологий добычи. И не исключено,  что в последующем и еще раз вернутся к уже отработанным местам, ведь и сейчас работают с  потерями, а техника в дальнейшем будет совершенствоваться. Особенно это коснется реки Нейва, потому что, в то время, ее оставили из-за больших претензий населения к загрязнению водоснабжения селений в нижнем течении. 

За двадцать лет работы на золоте, при мне не было случаев хищения - строгость закона на приисках знают, но некоторые случаи я знал от людей. Однажды в магазин в селе Быньги зашла сполоскательщица с драги - купить молока. Продавщица посоветовала ей купить корову, но она сказала, нет для этого денег. Продавщица сказала: принеси золота, и я дам тебе денег. Та долго думала, но затем принесла нужное количество, и может быть на этом все и кончилось, но продавщица стала работницу шантажировать принести еще золота. Но та пошла в милицию и во всем призналась. Но срок получила, хотя и меньше за счет признания. 

Как-то ко мне в кабинет зашел незнакомый мужчина и сказал, что хотел бы организовать на прииске артель. У нас их было несколько. Я предложил ему сесть в кресло для подробного разговора, он отказался, сказал, что у него болит спина и с кресла ему трудно вставать. В общем, переговорили об условиях, он рассказал, что в последнее время работал в Усть-Каменогорске, а до этого в Свердловске, перекладывал печи в старых частных домах, и находил в этих печах спрятанное во время революции от пожара золото. На этом, с артелью он рентабельно проработал шесть лет. При уходе я ему посоветовал полечить спину на одном из уральских курортов, он сказал: где нам, старателям, взять денег на курорты! Ушел, и больше я его не видел, а через некоторое время узнал, что его посадили, потому что он не полностью сдавал золото, таил, чтобы сдать позже, когда возможно вырастут цены, или кому-нибудь продать на сторону. Этого утаенного золота у него оказалось, как говорили, тридцать килограммов, а мне сказал, что нет денег на курорт вылечить спину. Если бы он это золото законно сдал, ему бы хватило лечиться на курортах до конца жизни, не выезжая оттуда. Вот сколько он взял золота в печах Свердловска! А еще на обогатительных фабриках Усть-Каменогорска, очищая брошенное на металлолом после работы на пульпопроводах, где на стенках и стыках оказывалось золото в смеси с другими металлами перерабатываемых в тех краях политехнических руд. Отсидев некоторый срок, он был отпущен, затем, что золото у него не было краденным и, наверное, в надежде на то, что он еще будет полезен для казны, собирая потерянное, и возможно безвозвратно. 

В Невьянске же, мой сын пошел в школу, в первый класс. Жена, Людмила Васильевна работала в школе, преподавала английский. Сын брата Валерий, приехавший доучиваться к нам еще в Красноуральске, закончил десятый класс и, не поступив в Челябинский автомобильный институт, ушел в армию. Отец Валерия, мой старший брат Павел, погиб на фронте в Отечественную войну, а мать тоже вскоре умерла, и он жил у сестры матери на Украине, а затем переехал к нам. После армии он закончит Свердловский техникум связи и уедет работать по направлению в Кишинев. 

Редакция газеты «Золотая горка» Логотип газеты «Золотая горка»
623700, Свердловская область, Берёзовский, Восточная, д. 3а, оф. 603
+7 343 237-24-60
Полевской. Демонстрация 1 Мая. Колонна Гумешевского рудоуправления.
Т Творчество
Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна

Совнархоз продолжал укреплять кадры на уральских предприятиях. В целом, работа в Совнархозе была неплохой. По стране был приостановлен спад производства, стабилизировался среднегодовой пятипроцентный прирост. После двух лет работы в качестве главного инженера Невьянского прииска, мне предложили на повышение две должности: или директором на Гумешевское рудоуправление, или главным инженером на Березовский рудник, который, по своей мощности, превосходил Невьянский прииск того времени, в три раза. Я высказался за Гумешевское рудоуправление, более близкое мне по опыту работы. В рудоуправление входил медный рудник, Зюзельский серно - кобальтовый и никелевый Ивановский карьер.

Гумешевский медный рудник, воспетый еще в произведениях Павла Петровича Бажова, был тогда реконструирован и уже несколько лет работал в обновленном виде. В рудоуправлении, в отличие от Невьянского прииска, сформировался новый коллектив, как я убедился позднее -  очень грамотный и толковый, причем состоящий, как рабочих, так и ИТР. Материально было примерно на том же уровне, как в Невьянске, и в Красноуральске в последние годы. Директор рудоуправления Николай Шапшес, уходил на повышение директором Дегтярского рудника, где он раньше работал главным инженером. Это был очень толковый, положительный человек, и мы как соседи, впоследствии, часто бывали друг у друга на предприятиях, с очень сходными пониманиями всей обстановки на производстве того времени. 

В шестидесятые годы прошлого столетия в Полевском было три крупных предприятия с числом работающих более тысячи человек - Северский трубный завод, Криолитовый завод и Гумешевское рудоуправление. Все они имеют большое историческое прошлое. Северский завод в дореволюционные времена делал железо, в том числе кровельное. Железорудное месторождение Полевского имело примесь никеля, поэтому железо было нержавеющим от природы без добавок. Крыши дореволюционных домов, покрытые кровельным железом завода, до сих пор стоят без всякой покраски. Криолитовый завод раньше был медеплавильным, на базе Гумешевского месторождения. Местные раскопки показали, что медь плавили в Полевском еще и до нашей эры. Интересен Полевской и своим мраморным производством. 

Из четырех мест на Урале, где мне довелось работать, самая живописная природа в Полевском. Три больших водоема, сделанных для нужд заводов, живописные леса и горы, являются также богатством этого города. Недаром в тех местах появился такой большой писатель, как Павел Бажов. Сама природа заставила его писать о себе, о красивых людях, созданных самой красивой природой. На местах его сказов мне и довелось работать. 

Красивые люди были в бажовские времена, но такие же красивые были и в период моей работы в шестидесятые годы. Проходчик Морозиков с бригадой делал по двадцать метров готового ствола в месяц. Бригадир добывающей бригады Балыбердин добивался в полтора раза больше производительности в среднем по руднику. Начальник Гумешевской шахты Зорин Юрий постоянно завоевывал первенство в соревновании цехов и впоследствии стал директором Малышевского рудника. Механик рудоуправления Лещев Михаил поддерживал безаварийную работу всех подразделений рудоуправления. Отлично работал начальник строительного подразделения Гейман. Но особенно следует сказать о главном инженере рудоуправления Шермане Абраме Иосифовиче. Под его руководством была полностью изменена технология добычи подземных руд. На рудниках постоянно работали студенты и выпускники институтов, в поисках новых путей совершенствования производства. По итогам своей работы Шерман был награжден орденом Октябрьской революции. 

Совнархоз был неплохой системой управления, но были и недостатки. Гумешевская шахта была убыточной по проценту, но в свое время министерству нужен был определенный объем меди, а для этого были нужны и шахты с себестоимостью ниже средней. Но, во всяком случае, нам Совнархоз объявил, что возможно, придется шахту закрывать и руководство думает, что делать. В то время начала развиваться торговля с зарубежными странами. Я поехал в министерство внешней торговли, там мне устроили  встречу с финской компанией, и они с удовольствием дали согласие взять всю нашу руду по исключительно выгодной для нас цене. Когда я доложил об этом руководству Свердловского Совнархоза, они сразу же передумали нас закрывать. Примерно то же было и с никелевой рудой, которую изъявили желание взять японцы. 

Интересной была история с кобальтовой рудой Зюзельской шахты. Когда Куба начала нам поставлять никель-кобальтовый концентрат, наши заводы отказались брать нашу руду. Зюзельская шахта приостановилась, наш Совнархоз в деньгах на выплату зарплаты отказал. Я поехал в Совнархоз РСФСР, пришел в приемную председателя, он назначил встречу на девять вечера. Когда я подошел в назначенное время, он на оперативке докладывал по телефону Косыгину о делах конкретно на строительстве цеха в Магнитогорске и о проходке ствола шахты в Норильске. Мне это было слышно по громкоговорящей связи, которую включил председатель, чтобы я тоже слушал Косыгина. По окончании оперативки, уже в десять вечера, я доложил о своей проблеме, и он тут же поручил своему помощнику разобраться и завтра, с утра, дать мне ответ. Утром помощник, а это оказался бывший директор Норильска в пенсионном возрасте, мне сказал, что он за ночь со всеми решил мой вопрос. 

- Сегодня тебе на рудник переведут деньги на полгода работы на склад, а через полгода у тебя заводы заберут эту руду до последней тонны. 

Все так и оказалось. Куба переключилась со своей дружбой на Китай, и свой концентрат направила туда, и мы снова стали востребованы нашими заводами. Так поразительно оперативно работали тогда Совнархозы и в центре, и на местах. Но верх взяли сторонники централизации, и совнархозы были ликвидированы. А восстанавливаемые министерства стали набирать себе новый состав, частично из старых работников, а частично из работников Совнархозов. 

За шесть лет, что мне довелось работать в Полевском, мы построили стоквартирный дом, открыли новый профилакторий, построили новый детсад и пионерлагерь, а для того времени это было непросто и неплохо. Но вот мои отношения с горкомом были неважными, и причиной были жалобы на нас продснаба, запросы которого мы выполняли только по существующим законам. Они же хотели, чтобы мы ремонтировали все их магазины, и вообще делали все, что им надо, и этого добивались через горком, который просто подкармливали всяким дефицитом по тем временам. Но рудоуправление не покупалось на такое и указания горкома по делам продснаба выполнять не спешило. На этих взаимоотношениях первый секретарь Полевского горкома, в конце концов и погорел. Но уже в то время, если взяток никто никому не давал, то подношения уже начинали развиваться, особенно между торговлей и общественными организациями.

В то время каждое предприятие брало на себя подшефные социальные организации. Были и у нас те, кому мы помогали - школы, больницы, но больше всех, не смотря на трудности, помогали совхозу. В отделении Кенчурка косили, чистили покосы, ремонтировали животноводческие помещения. Непосредственно в Полевском участвовали в  строительстве тепличного городка. В свое время, в Невьянске мы строили несколько помещений для коров с дойкой «елочками». Совхозы вроде бы и поднимались, но дефицит в продуктах сохранялся, это в основном в мясных продуктах. Конечно, быстрейшему решению этого вопроса мешала обычная ценовая политика. 

При восстановлении системы министерств начальником Главмеди был назначен Молчанов Александр, раньше работавший на уральских предприятиях. Формирование главка зависело не только от него, поэтому главным инженером назначен сотрудник московского института, никогда не работавший на предприятиях, и заместителем по горному производству Бабич, тоже москвич, никогда не работавший на предприятиях. А дела главка, видимо, требовали работы с предприятиями, и через некоторое время Бабича решили отправить в Чили, а его должность, после тщательного знакомства со мной, с моим опытом работы, предложили мне. Уже был решен вопрос с квартирой, дачей, пропиской, но, в Чили произошел переворот, пророссийское руководство ушло в отставку, и Бабич туда не поехал, задержалось и мое назначение, а Молчанов в это время умер от инфаркта. 

А в это время в ЦК КПСС приходит новый секретарь по промышленности – Долгих Владимир Иванович, родом из Красноярска. Он начал подтягивать в Москву своих бывших сослуживцев из Норильска, и должность заместителя Главмеди занимает Жмурко, его бывший заместитель в Норильске. Меня в это время приглашают на работу директором Березовского рудника директор снова. Конечно, уходить из Полевского было жаль, но там ожидалось объединение с Дегтярским рудником, который шел на закрытие из-за конца запасов. Полевской был удобным для жизни. Жена Людмила Васильевнаработала завучем в школе, сын Георгий учился в школе, племянник Валера закончил после армии Свердловский техникум связи и получил назначение в Кишинев. В Полевском похоронил мать, Анну Степановну семидесяти лет… Но  решился ехать в Березовский.  

Примерно в то же время, в Главмеди мне сказали, что остановились после всех согласований на моей кандидатуре для работы директором строительства нового огромного медеплавильного Удоканского комбината в районе Читы, взамен выбывающего из-за выработки запасов руды Норильского комбината. Начало строительства комбината откладывалось из-за временных финансовых сложностей. Меня даже познакомили с проектом этого комбината – это было непростым делом во всех отношениях, начиная с местоположения. Кругом тайга, близлежащее поселение в пятистах километрах, вечная мерзлота. В общем, и хорошо, что там не оказался, хотя был уже на эту тему разговор с новым начальником, который меня знал еще по работе в Свердловском совнархозе. Но вскоре после этого разговора, в девяностые годы,  министерства того времени были снова ликвидированы. 

В девяностые годы реформ не стало Гумешевских рудников, не стало Дегтярского рудника, но остались самые хорошие воспоминания о тех местах, и о том  времени. Гумешевский рудник имеет очень большую историю и закрылся он в годы новых реформ и распада Советского Союза, имея запасы руды еще на десятки лет. Но вот закрылся в суматохе тех лет, как закрылись многие предприятия. За свою историю этот рудник не раз закрывался, но приходили более успешные годы в экономике, требовалась медь, и рудник снова открывался  и начинал работать.  

Уверен, что он снова в обновленном виде начнет работать в будущем. Основа тому и Бажовские сказочные мастера – есть они, остались!

Редакция газеты «Золотая горка» Логотип газеты «Золотая горка»
623700, Свердловская область, Берёзовский, Восточная, д. 3а, оф. 603
+7 343 237-24-60
На реке Ваге.
Т Творчество

Рейтинг:  4 / 5

Звезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда не активна

Спокойно несет свои светлые воды река Вага в Северную Двину. Течет спокойно, но не прямо, то отклонится на восток от своего северного направления, то на запад. Если плывешь по реке на пароходе, на берега не насмотришься. С одной стороны смотришь – луг, конца не видно, с другой - крутой высокий берег, а на нем лес, то стройный сосновый, то зеленый еловый. На одном участке реки широченный песчаный пляж, на другом - остров и русло раздваивается. Плыть по такой реке с такими берегами никогда не надоест.  

Весной Вага разливается, топит луга, обогащает их илом, а будущую летнюю траву - сплошным разноцветьем. А крутые берега терпят напор – размываются, где больше, где меньше. Летом на реке просто благодать, а осенью она становится серьезной, ветер местами нарушает гладь и если вдоль реки есть две тропки рядом и подальше, то стараются идти по той, что дальше от реки. В старые октябрьские праздники по реке идет лед и она встает. Её, как бы нет до майских праздников, потом лед уходит и становится у людей праздник, и на реке праздник.  

Летом через Вагу идут лодки, плоты с лесом и пароходы с баржами. Правда последнее время активность людей на Ваге, как и на всех северах, поубавилось. На всем протяжении реки, а это километров триста, по берегам деревни побольше и поменьше, а в среднем домов пятнадцать - двадцать. Дома располагаются к реке огородами, наверно потому, что берега со временем расширяются в стороны. В тех краях, поселений кроме как вдоль рек нет, потому что вода - это основной путь передвижения и около реки удобные земли, луга и леса.  

В Важских деревнях люди только со светлыми глазами, как вода в их реке. По характеру жители тоже похожи на свою реку - исключительно спокойные, медленно говорят и, если честно, думают не быстро. В их домах не услышишь громкого разговора, не услышишь даже окрика на расшалившегося ребенка. Даже пастух не окрикнет скотину, которая отбивается от стада, только махнет рукой, и она его поймет. Все дома на Ваге одинаковые до мелочей. Дом в пять - шесть окон впереди и по два - три окна с боков. В окно с улицы, летом не заглянешь, оно выше роста. В составе дома и жилое помещение и для скота, все под одной крышей. Поодаль от жилища всегда есть амбар для разной утвари и сезонной одежды, и баня, Она всегда построена где-то на окраине деревни и сделано это из соображений нередко пожарной безопасности, потому что бани отапливаются по чёрному, без трубы и нередко горят.  

Жили люди тех деревень до самых колхозов своей общиной. Община делит всю землю поровну на всех. Сколько в семье человек – столько община и выделяет земли, а дальше уже каждый работает на этой земле на себя и платит, соответственно, налоги. Община помогает справиться с проблемой, если семье трудно. К примеру, со строительством нового дома для женившегося сына и новой семьи. Сельские теоретики считали общину менее эффективной организацией сельского хозяйства, чем хутор, например, или помещичье хозяйство. А на севере России прижилась именно община. Конечно все это до колхозных перемен было.  

Поселения на Ваге были с тысяча шестисотых годов и стали известны по сохранившимся налоговым документам того времени. Названия поселений по реке – Керчела, Коскара, Мулонда, Сюма, Першта, говорят о каком-то незнакомом для нашего времени языке или своеобразном наречии какого-то языка, может быть, и нашего времени. В одной из перечисленных деревень - Перште, расположенной примерно в середине течения реки в 1929 году родился я, в семье Земских Егора Семеновича и Анны Степановны. Отец родился в 1895 году, повоевав в первой мировой и гражданской того времени, вернулся в родную деревню и трудился на земле. В основном на земле, но регулярно летом бурлачил. Так говорят про тех, кто уезжает из деревни на заработки. Это бывало летом после посевной, или зимой, когда сельских работ меньше. На заработки уезжали в основном в районы белого моря - в Архангельск на лесопильные заводы, в Мурманск на рыбную ловлю, на Двину для сплава леса. Поработал отец и в Кандалакше на Белом море, на лесопильном заводе. 

А в 1930 году, когда в стране началась большая стройка, семья тронулась от сельского хозяйства на производство, в разведанную ранее по бурлачеству Кандалакшу. Тогда в семье нас было пятеро детей - обычный состав семьи в деревне того времени. 

Редакция газеты «Золотая горка» Логотип газеты «Золотая горка»
623700, Свердловская область, Берёзовский, Восточная, д. 3а, оф. 603
+7 343 237-24-60
Т Творчество
Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна

Возьму в ладошки горстку тишины: 

Костёр, палатка, середина лета… 

Отдамся волшебству голубизны, 

Крадущегося сквозь туман рассвета, 

Взлечу мечтами выше сосен, елей, 

Что иглами щекочут облака, 

Упьюсь душистым запахом постели 

Из трав и листьев, и взгрустну слегка, 

Что эта ночь не повторится боле – 

Ждет день и город с вечной суетой, 

Где все мы по неволе, иль по воле 

Рабы привычек, где за красотой 

Фасадов зданий, вычурности улиц 

Живой земли дыханья не слыхать, 

И я от этих каменных красавиц 

Уйду, уеду, убегу опять 

Туда, где под сосной знакомый ёжик, 

Костер, палатка, говорун-ручей. 

С чем Родина и ближе, и дороже. 

И вся моя от зорек до ночей.

2020г.

Редакция газеты «Золотая горка» Логотип газеты «Золотая горка»
623700, Свердловская область, Берёзовский, Восточная, д. 3а, оф. 603
+7 343 237-24-60
Т Творчество

Рейтинг:  1 / 5

Звезда активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна

Я буду сразу называть её «фазендой». Почему — об этом чуть позже. Сначала о том, что это такое.

Это была одноэтажная бревенчатая больница по улице Трудовой. Когда-то, в 60-х—70-х, в этом здании был ведомственный детский садик от «Сельхозтехники». В доме, который стоит теперь на этом месте, до сих пор находят в огородной земле остатки детских игрушек. А когда по улице Матросова построили новый детский сад, этот вскоре ликвидировали, а здание взяла в аренду районная больница. Вначале там размещалось наркологическое отделение. Алкоголиков лечили и именовали эту богадельню более расхожей в народе аббревиатурой — ЛТП. А в сентябре 1986 года в этом здании открыли неврологическое отделение. Последние годы его существования, на рубеже 80-х — 90-х, я со своими головными болями лежал там месяцами, став одним из самых постоянных пациентов.

А почему «фазенда»? В то время на наше советское ЦТ проникли одни из первых разведчиков западной кинокультуры — южноамериканские мыльные оперы. И первой засланной из Бразилии «казачкой» стала культовая «Рабыня Изаура», появившаяся на экране в 1988-89 годах. Каждый вечер, забыв обо всём, пациенты отделения приникали к экрану больничного телевизора и, затаив дыхание, следили за злоключениями рабыни-квартеронки Изауры, благородного дона Алваро, красавца-злодея Леонсио и доброй кухарки Жануарии.

Под впечатлением сериала сами больные и прозвали в шутку неврологическое отделение «фазендой», ведь место действия фильма разворачивалось в основном на фазенде рабовладельца Леонсио Алмейда. Когда больного выписывали и давали ему на руки выписку, это, значит, по терминологии фильма, «вольную давали». И Изаура у нас своя была, и другие герои... Но о них позже.

С годами, конечно, название «фазенда» вышло из употребления и под-забылось, да и «Изауру» на телеэкране сменили бесконечно плачущие «Богатые...» с Марианной и Луисом-Альберто в авангарде. Только те, кто придумал это название для отделения, по-прежнему его помнили. Зато более прочное наследие от «Рабыни Изауры» навсегда осталось в закрепившемся по всей России шутливом названии дачного участка — фазенда.

К старенькому бревенчатому зданию был вплотную пристроен дощатый сарай, забитый старыми койками и прочей рухлядью. Маленький дворик «фазенды» был проходным — на Трудовую улицу из него можно было попасть через ветхие деревянные воротца, а на соседнюю Спортивную улицу вели длинные деревянные трапы — без них широкую придорожную канаву, вечно полную воды, невозможно пересечь.

Посторонний человек, впервые попавший на «фазенду», был бы крайне удивлён домашностью обстановки, царившей там. С первого взгляда даже не создавалось впечатления, что это больница, скорее она напоминала уютное общежитие. Я до сих пор, как и у «избушки на курьих ножках», помню всю внутреннюю планировку и обстановку помещения. Низенькое, в две ступеньки, крылечко под навесом. Маленькие сенцы, слева — вход в процедурный кабинет. За второй дверью — общая комната, откуда вели двери в ординаторскую и палаты для больных. Простенько, по-старомодному обставленная, комната служила одновременно и кухней, и обеденным залом, и «телезалом», и местом для вечерних посиделок. Дощатый пол, крашенные жёлтой краской стены, потолок тоже по старинке подшит половой плашкой. Даже электропроводка местами шла по вбитым в стены изоляторам – такое сейчас такое только в кино можно увидеть. У входа — умывальник и деревянная вешалка для одежды. У правой стены — кухонный стол и старинный, из цельного дерева, комод с посудой, врезанная в одну из стен круглая печка, обшитая железом. Посредине коридора стояли обеденные столы, обитые серой клеёнкой. У окна на тумбочке — громоздкий цветной телевизор. И всё это выглядело очень уютно.

Была ординаторская и три палаты для больных. Всего — двадцать койкомест. Самая большая палата была на одиннадцать мест, и именно туда я практически каждый раз и попадал. На удивление, всегда на одну и ту же дальнюю койку у окна — самое «козырное» место. Старые клёны в палисаднике укрывали собою окна фасада, под окнами боковой стены тоже росли молодые тополя, поэтому даже в летний зной мы в палатах не страдали от жары. Можно было при желании и ставни закрыть снаружи.

Я должен сказать здесь, что «фазенда» была мне очень близка. Без преувеличений — я её просто любил. Это, может быть, кому-то трудно будет понять, особенно если видеть в ней только больницу. Но я смотрю на неё через другую призму - очень много добрых воспоминаний оставил мне этот старенький деревянный домик. Таких, которые остаются в памяти, в том числе личных. И сейчас, много лет спустя, вспоминая её, я до сих пор вижу всё так чётко — любую деталь — словно только час назад оттуда пришёл.  

 Самое главное, конечно — это люди, с которыми меня там судьба сводила. Большей частью из деревень — колхозов и совхозов нашего района. Надорвавшие спины трактористы и комбайнёры, на всю жизнь простудившие себе поясницы шофера, заработавшие остеохондроз и гипертонию скотницы, доярки и кладовщицы. Словом, обыкновенные, простые работяги, чья жизнь — это труд, а не бесконечные развлечения. Люди, которые, собственно, при любом государственном строе держат всю страну на своём горбу. Люди, которые кормят всех: политиков, пролетариев, интеллигентов, люмпенов и прочих. Сами же к пенсии наживают себе лишь направление в больницу да прострел в поясницу. Ну, разве что ещё в качестве бесплатного бонуса заслуживают сегодня, в викистатьях Интернета, уничижительную характеристику «представителей наименее ресурсных социальных групп».

Кого-то из моих «фазендовских» друзей и знакомых сегодня уже и в живых нет, остальные успели состариться, всё-таки четверть века минуло. И нечаянных встреч с ними, и случайно долетающих до меня известий о них становится всё меньше. Вообще, самих людей такого склада — из той эпохи — становится меньше. Иные времена, иные поколения...

 

         *   *   * 

 

Никак не менее пятидесяти процентов контингента пациентов «фазенды» составляли его постоянное ядро. То есть, больные были большей частью одни и те же, то и дело туда вновь попадавшие. Почему? Потому что такие болезни не лечатся, только заглушаются на время. Вон, Саша Тютрин, к примеру, с острой формой остеохондроза. При мне мужика на ноги поставили, спину ему выпрямили. Выписали, уехал домой, в деревню. На вторые сутки... обратно привозят, опять кривого! Ну, ё моё! Неловко повернулся и — готово! — снова «ломик сглотил», бедный мужик.

Так что не было ни разу, чтобы, попав на очередную госпитализацию, я не встретил на «фазенде» ни одного из здешних «прописанных». По несколько человек сразу, зайдёшь в палату — ба, знакомые всё лица! Ну, правда, почти как к себе домой пришёл!

Впервые на «фазенду» я попал в 1988-м... Самая весна была! Майский ветерок бережно обдувал молодые, нежные ещё листочки клёнов и тополей, солнышко резвилось на чистом от облаков небе, с улицы Трудовой доносило из чьёго-то окна новые песни популярной тогда группы «Сталкер». Каникулы в школе скоро, живи да радуйся! А я в больницу загремел! Да ещё в какую-то незнакомую.

Но прошло, наверное, всего дня четыре. И я «фазенду» уже полюбил.  

Медперсонал неврологического отделения был невелик — лечащий врач и пять медсестёр.

Лечащий врач — невропатолог Олимпиада Фёдоровна Новикова. Года четыре она меня лечила, в общей сложности. Потом, к сожалению, уехала из поселка. Последний раз я видел Олимпиаду Фёдоровну в ноябре 1993 года, в областной неврологии. Я там лежал, а она по своим делам зашла. Хорошая была встреча! А вскоре после этого узнал о её безвременной кончине.

Поскольку попадал я на «фазенду» каждый год, да не по разу, Олимпиада Фёдоровна, приходя на обход и заходя в палату, добродушно, почти по-матерински, обращалась ко мне, иногда в третьем лице:

— Ну, как он тут, наш Евгений, этот наш жук?

Точно, жук! Лежу целыми днями, скоро уже одно место плоским станет. Ну, а что поделаешь, если башка постоянно болит?

Когда Олимпиада Фёдоровна уехала, то взвалить на себя неврологическое отделение пришлось одному из наших терапевтов — Ботагоз Кабиевне Бекишевой. На два фронта она работала: и в поликлинике, и с нами, невротиками...

Людмила Петровна Тарасова. Приветливая и располагающая к себе женщина. Старшая сестра по должности, по возрасту среди других сестёр она была, кажется, самой молодой. И она — единственная из медперсонала «фазенды», которую сейчас иногда встречаю. Ныне она уже на пенсии. А тогда я, мальчишка ещё, и думать не мог, что годы спустя буду учить в школе её внука.

Медсестра Нина Петровна Положкова. Каким добрым и замечательным человеком она была! К таким привязываешься сразу. Нина Петровна относилась к той категории медработников, которые заслуживают всеобщую симпатию среди пациентов. Они не отталкивают от себя неприветливостью или вредностью характера, их нельзя упрекнуть в равнодушии или пренебрежении к больным. Они притягивают к себе искренней — не по обязанности — отзывчивостью, добротой и даже лаской. Последнего не преувеличиваю: чаще всего это доставалось именно мне, потому наверное, что женщинами такого возраста, как Нина Петровна, я, в свои неполные семнадцать лет воспринимался как «сынок». Да и в последующие годы среди контингента больных «фазенды» я, да ещё Коля Бородин неизменно оставались самыми молодыми.

Клавдия Иосифовна Михайлова и Зоя Михайловна Григорьева. Их больные тоже любили. Обе они были уже предпенсионного возраста. И обе, как ни странно, жили в далеко от поселка, в селе Ёлошном, а работали медсёстрами здесь! Это по тридцать пять километров туда и обратно каждые двое суток наматывать!..

«Ничего, нормально!..» — с улыбкой пожимала плечами Клавдия Иосифовна в ответ на моё удивление.

Мне нравились обе медсестры. Зоя Михайловна была, правда, немного построже, но не сильно, в меру. В очередной раз оказываясь на «фазенде», я всякий раз очень рад был их снова видеть.

Клавдию Иосифовну я, спустя многие годы, неожиданно встретил в нашей поликлинике. Я уж и не чаял видеть её в живых, столько-то лет спустя! Она высохла, стала меньше ростом. Но старухой назвать её не поворачивается язык: подвижная, живая, и лицо не такое уж и старческое. Я сразу её узнал. Думал, она меня не признает: столько лет позади, да и я сильно изменился. Но нет, узнала! Я очень рад, что она ещё жива и, хотя бы относительно, здорова. А вот Зоя Михайловна, сказала мне Клавдия Иосифовна, ушла из жизни.

Кузнецова Вера Тимофеевна - в посёлке помнят многие. В те годы она сама уже сильно болела, и поэтому я нечасто видел её на работе. Сейчас, к сожалению, её тоже уже нет.

Санитарка, она же и сестра-хозяйка на маленькой «фазенде» работала всего одна. Звали её Любовь Михайловна, чаще просто Люба. Лет пятьдесят ей было. Мы с ней даже, можно сказать, подружились, потому что как-то сразу прониклись взаимной симпатией.

— Ну, здравствуй, Женя! — всякий раз приветствовала она меня. — Опять к нам? Когда же ты выздоровеешь-то у нас, парнишка? Ну, проходи давай. Вовремя ты, как раз скоро обед привезут. Вон и кровать твоя любимая свободная, словно ждёт тебя!

Медперсонал тоже встречал меня всякий раз столь же приветливо.

 

         *   *   *

 

С хорошими же мужиками я попал в палату во время первого своего появления здесь! Влился в компанию сразу. Вообще, как-то так повелось, что с людьми старшего поколения я всегда в лёгкую находил общий язык.

Обо всех, конечно, не напишешь. На крайней койке, у самой двери, лежал пожилой мужчина, чем-то отдалённо напомнивший мне актёра Олега Анофриева. Филонов была его фамилия. Он только начал отходить после тяжёлого инсульта. С трудом вставал. Но вскоре стал даже выходить на улицу. Он медленно, как мог, восстанавливал нарушенную речь. В руках его я часто видел зелёную ученическую тетрадку, в которую он заглядывал и что-то шептал про себя.

— Это мне врач написала, — объяснил он как-то мне. — Олим... па... Олим... не могу сказать! Имя не могу сказать. Слова, чтобы я тре... трен... говорил... учился. Пробую. Н-не все слова могу сказать. Вот, имя не могу. Ол... лим... — И он снова начинал пробовать.

Вскоре Филонова выписали с заметным улучшением. А в день моей выписки... привезли снова, почти в беспамятстве. Случился второй инсульт, ещё хуже.

Саша Зубов из села Суерка, лежал с острым остеохондрозом. Капитально мужика скрючило: он и ходить-то почти не мог, еле поворачивался в постели с боку на бок. Вставал с кровати по сантиметру, закусив губу и порой глухо вскрикивая от боли: «Ох, грёбаная ты тётя Мотя!..»

Дед Илющенко. Грузный краснолицый старикан лет шестидесяти. Глухой был, ходил с наушником в ухе. Носил синий пиджак, шляпу и курил сигареты с мундштуком. Трость в руке довершала эту его сельскую экстравагантность. Ложась отдыхать, он снимал своё искусственное ухо, брал в руки газету и — живу сам в себе!.. Особенно я завидовал деду Илющенко ночью, когда мужики начинали храпеть. Ему-то что иерихонские трубы, что выстрел из «Авроры» — всё было бы до фонаря! Но, когда он надевал наушник и снова оказывался в мире звуков, то балагур был не хуже любого. И интересно было его послушать. «...Ядрить её мать!» — приговаривал он после каждой третьей сказанной им фразы. Два разных человека — весельчак Саша Зубов и степенный дед Илющенко — а собеседниками оказались идеальными. Как в теннис играли… Один всё тётю Мотю поминал, а другой — её ядрёну матушку. Слушать обоих — это было не оторваться.

Виктор Чагочкин из Балакуля. Замечательный мужик! Никогда его не забуду! Один из моих лучших «фазендовских» друзей, одновременно с которым я попадал туда не единожды и с которым неоднократно виделся все последующие годы. Вообще-то, по-настоящему его звали Виталий, но он — видно, по жизни у него так сложилось, — не менее охотно откликался на имя Виктор. Для меня же, семнадцатилетнего пацана, он тогда и вовсе был дядя Витя.

Сколько лет я его знаю — этот человек никогда не унывал! Несмотря на болезнь, которая к оптимизму вовсе не располагала. Что-то в нём, наверное, на всю жизнь осталось от мальчишки.  И навсегда мне врезалась в память его широкая, многозубая улыбка на прямом, иссечённом редкими морщинами, по-крестьянски красивом лице.

Его закадычным больничным приятелем был Носов - его я знал только по фамилии. Уже старик, возрастом за семьдесят, он, однако, в тот год был ещё довольно бодрым, а потом резко сдал. Как и многие старики, которых старость избавила хотя бы от лысины, Носов зачёсывал назад длинный, с проседью, чуб, который, когда он наклонялся, всегда норовил свалиться ему на лоб.

Эти двое постоянно подшучивали друг над другом. Дня без этого не проходило. Носов, иезуитски посмеиваясь, то и дело подкладывал в постель Чагочкину то пустую бутылку или стакан, чтобы тот потом смаху на них уселся. Виктор не оставался в долгу: частенько в постели Носова оказывалась мухобойка, или у него вдруг пропадали тапочки, и он, матерясь по адресу Чагочкина, плёлся их искать. В конце концов, каждый из них, возвращаясь после отлучки в палату, уже привычно проводил манипуляции, напоминавшие некую игру «найди подлянку» — прежде чем лечь на кровать, тщательно прощупывал постель, косясь на своего приятеля и радостно показывая ему зубы, если поиски увенчивались успехом.

Сюжет одной шутки имел место в четыре часа утра. Чагочкин поднялся до ветру. Инфраструктурное сооружение с буквами «Мэ и Жо» у нас было на улице. По пути подойдя к спящему Носову и воровато оглянувшись («мимо носовской кровати я без шуток не хожу»), Виктор начал его трясти.

— Носов! А, Носов!

— Чего тебе?! — схватившись с подушки, вытаращил тот дикие со сна глаза из-под спутанного чуба.

— Пошли в сортир!

В романе Г. Горпожакса «Джин Грин...» говорится о подобной ночной армейской игре «сходи к «джону», распространённой среди солдат американских ВС («джон» на жаргоне — туалет). Носов об этой игре явно не читал, потому как рявкнул бешеное, налитое яростью разбуженного на самом интересном месте человека:

— Иди ты …!!!

Дядя Витя, торжествующе похохатывая, вышел на улицу. Вернувшись через минуту и проходя мимо носовской кровати, снова не удержался:

— Носов! А, Носов! Может, сходишь всё-таки?

Не помню, что Носов ответил. И потом, когда Чагочкин уже снова беззаботно посапывал, окутавшись крепким предутренним сном, Носов ещё с четверть часа кряхтел, ворочаясь с боку на бок, и с его кровати доносилось приглушённое: «... твою мать!..», и ещё что-то...

Под стать Носову был дед Иван Падерин, с которым я лежал три года спустя. Маленький, щуплый, желтолицый, и, хотя ему было только пятьдесят семь, выглядел лет на десять старше. Ну, комик был! Как выдаст что-нибудь — вся палата со смеху загибается. Чагочкин, в очередной раз лежавший тогда, сразу почувствовал родственную душу. Донимавший четырьмя годами раньше Носова, он теперь переключился на деда Ивана.

— Эх, Носова бы на тебя напустить сейчас!.. — мечтательно сообщал он деду Ивану. — Дал бы он тебе шороху.

Дед Иван и вправду был неуёмный приколист. Хорошо таким людям, как он: они не успевают задумываться о плохом и вешать нос. Им не до этого, им некогда! — они постоянно ищут глазами, что бы такого, сделать плохого! Слово «плохого» в хорошем смысле.

Володя Симаков, наш «фазендовский» дон Леонсио, в тот год отрастил солидную бороду, и вкупе с несколько старомодной причёской стал немного похож на русского крестьянина с первых отечественных дагерротипов XIX века. Плешивый дед Иван, лишённый и того, и другого, вспомнив, видимо, советскую экранизацию пушкинской «Капитанской дочки», нашёл, что Володя напоминает Емельяна Пугачёва из этого фильма.  

— Эх, грёбаный ты Емеля!.. — поддразнивал он Володю, пародируя сокрушённые мысли Гринёва из романа. — Так и не рассчитался ты с барином за заячий тулупчик! И срубили тебе буйную головушку! Две свечки в руки — и трындец!..

Он знал очень много забытых ныне перлов советского политического фольклора брежневской эпохи. Есть люди, которые умеют рассказывать — всё у них выходит смешно. Дед Иван был из их числа. Сидя на кровати, он вдруг, от нечего делать, начинал с хитроватой улыбкой декламировать:

 

Суслов, Брежнев и Подгорный

Нажрались втроём отборной...

А наутро с пьяной рожи

Водку сделали дороже!

Водка стала до пяти,

А в кармане — хрен найти!..

Если водка будет пять,

Всё равно мы будем брать!

Если водка будет восемь,

Всё равно мы пить не бросим!

Передайте Ильичу:

Нам и десять по плечу!

Если ж будет двадцать пять,

Будем Зимний брать опять!..

 

И многое другое. Шпарил без перерыва. Заканчивал чем-нибудь вроде:

 

...Мясо Кубе продадим,

Есть селёдку будем.

Хрен Вьетнаму отдадим,

И про баб забудем!

 

Или же насмотрится по телеку советских мультиков и начинает их на идиоматическую лексику перекладывать. Да как!.. Дал же лукавый человеку дар! А нам много ли надо? Хохотали так, что хоть на время, слава богу, забывали о своих недугах. Смех, как и сон — воистину, лучшие из лекарств.

Дед Иван очень любил крепчайший чёрный чай. Пил его как минимум трижды в день. И меня угощал как соседа по кровати. Он вообще ко мне был как-то особенно дружески настроен.

— Ты что, дед Иван, как ты это пьёшь! — удивился я в первый раз, приняв предложенный мне стакан и безуспешно пытаясь разглядеть лампочку сквозь его содержимое. — Это ж чифир!

— Какой это чифир! — махнул рукой старик, с удовольствием прихлёбывая горячий напиток из своего стакана. Продолжал со знанием дела: — Настоящий чифир — это когда вот такой стакан воды и пачка чая. И не запаривают его, а варят! Потом отжимают. Но такого чифира больше двух глотков не сделаешь. Я в тюрьме как-то раз сдуру пять глотков подряд сделал — потом всю ночь на стены лез! Глаза были вот такие!.. Вот это тебе настоящий чифир! А то, что мы пьём — так, почти вода.

Шура Захаров и Юра Бредихин — это был ещё один дуэт юмористов. Случайно ли то, что оба лежали на тех же кроватях, где за год до них почивали Носов и Чагочкин? Случайно, конечно. Но что-то такое те двое оставили на своих местах, наверное, неизвестный ещё науке вирус прикола. У Шуры с Юрой иммунитета против него не оказалось. Даже шутки друг над другом сходились, например, с подкладыванием в постель мухобойки.

У Юры здорово болела спина, и когда Олимпиада Фёдоровна на обходе стала прощупывать ему позвоночник, тот невольно вскрикнул от боли: «Ой-ой!»

— Что, больно, что ли? — подчёркнуто недоверчиво спросила Олимпиада Фёдоровна. — Да ладно!.. Тебя как зовут-то?

— Юра... — Из-за подушки, в которую Юрий уткнулся, это прозвучало еле-еле и как-то жалобно.

— Всё нормально, Юра, ничего не больно! — Олимпиада Фёдоровна продолжала осмотр. Она не видела, как Шура Захаров на своей койке беззвучно трясётся от подавленного смеха.

После ухода врача Шуру прорвало.

— Чо ты ржёшь?.. — спросил Юрий, добавив ещё одно слово в конце.

— «Тебя как зовут?» — артистично воспроизвёл Шура его диалог с врачом. И — голосом умирающего: — «Ю-уура...»

— Пошёл ты!.. — отмахнулся Юрий под общий смех.

— «Ой-ой-ой, мама!» — продолжал своё Шура.

— Ну, погоди, я тебе отомщу! — пообещал Юра.

Нет, никаких обид тут не было. Шутки, напротив, подбадривали всех, в том числе и тех, над кем шутили. Ведь даже от самой маленькой улыбки, как скажет позже клоун Юрий Никулин, в нашем организме дохнет ещё один микроб.

Действительно, взрослые люди здесь порою ребячились — ну, совсем как озорные дети. Одно время была такая хохма: под чьей-ни-будь простынёй пропускали нитку, и, когда человек ложился спать, сосед потихоньку за неё тянул. Знатоки-эмпирики утверждали, что «подопытный» якобы с матерками вскакивал и зажигал свет: ему чудилось, что по постели ползают тараканы. Ничего не обнаружив, он, в конце концов, снова укладывался, но, едва гасили свет, шутник-сосед снова брался за нитку...

Не знаю, я лично никаких «тараканов» не почувствовал, когда Бориска Никитин попробовал раз подшутить так надо мной. Напротив, я сразу смекнул, в чём дело, и лежал как ни в чём не бывало, не подавая вида, что не сплю. Бориску мой «ноль реакции», похоже, раздосадовал. Он тянул за нитку всё ожесточеннее, до тех пор, пока она не оборвалась. Мне бы в этот момент самому поднять его на смех, скажем, внезапно сказать громко и издевательски «ха-ха-ха!». Побоялся других разбудить.

А тараканов, к слову, у нас на «фазенде» не было.

Только один пациент на моей памяти невзлюбил нашу «фазенду» с первого взгляда настолько, что... сбежал оттуда в первый же вечер! Есть такая категория больных. Не ценящих того, что их лечат. Однажды я лежал в областной гастроэнтерологии, у известного врача Я. Д. Витебского. Это, можно сказать, было отделение общесоюзного значения. Иногородние месяцами ждали очереди, чтобы туда попасть. Один старикан, приехавший из Новосибирской области, через три дня попросился на выписку и свалил обратно домой! Не понравилось ему: толку, видите ли, от этой больницы никакого нет. Мужики крутили пальцами у виска: ну, не дурак ли?

Подобному же чудику на «фазенде», наоборот, лет семнадцать было. Городской внучек, «на деревню к дедушке» приехал. Наша крестьянская богадельня ему явно не пришлась по вкусу. Он, кажется, даже не мог поверить, что такие больницы вообще бывают! Поэтому вечером первого же дня, уже по темну, он драпанул из отделения! Хватились его к одиннадцати, перед самым отбоем. Зоя Михайловна здорово перепугалась. Действительно, не шутки! Где его искать сейчас, по ночному посёлку? Не помню точно, но была у нас какая-то косвенная ниточка, ведущая на мою родную улицу Кирова. Поэтому на поиски беглеца двинули в темень я и Зоя Михайловна, оба злые как черти. Ниточка в итоге привела... в мой дом, в одну из соседских квартир! Бабушка и дедушка даже не показали нам нашу пропажу: впечатлительного внука «фазендовские» стены повергли в такое уныние, что у него поднялось давление, он лёг в постель и наотрез отказался возвращаться: «Не отдавайте меня обратно, я там не выдержу»! Ещё один Ваня Жуков... «Дедушка, забери меня отседа...» Парню было почти восемнадцать! Это ж курица обхохочется!

Зато Коля Бородин из Центрального, единственный мой ровесник в «фазендовском» контингенте, старался не падать духом, как бы плохо ему ни приходилось. Он, кажется, лежал в больницах ещё чаще, чем я. Мы с ним попадали в одно время как на «фазенду», так и в областную неврологию. Болен Коля был серьёзно: на полном ходу слетел с мотоцикла и, по его собственным словам, «воткнулся башкой в землю». Травматический арахноидит, гипертензионный синдром и инвалидность с восемнадцати лет. Постоянные головные боли, и наверняка более сильные, чем у меня.  

Но он никогда не жаловался на свой недуг. Живейший собеседник — мы с ним могли трещать подолгу и о чём угодно. Коля всё про деревню свою рассказывал. Про случаи из жизни. С юморком, с крепкими словечками. Хотя при этом уже проглядывала в нём взрослая, пока ещё не реализовавшаяся в полной мере, серьёзная, даже степенная рассудительность. Но чаще Коля посмеивался, и над собой в том числе. Хотя ему порой совсем не до смеха бывало. Один раз его привезли в отделение на «скорой» и внесли в палату на носилках. Ему было очень плохо: сильные боли и головокружение до рвоты.

Я не могу смотреть, когда кто-то на моих глазах страдает физически. А я бессилен ему при этом помочь. Кажется, лучше бы уж сам это стерпел, чем видеть, как терпят другие. Но на следующий день Коля, отлежавшись и почувствовав себя лучше, уже улыбался мне с койки во весь рот: «Привет, Евгений!» Такой он и был, Коля Бородин. Ну, бывало, иногда мог матюгнуть в сердцах и жизнь эту, и мотоцикл тот проклятый, и себя, что угораздило его тогда перевернуться. Но никогда я при этом не слышал в его голосе ни отчаяния, ни обиды, ни озлобленности. А через минуту он опять уже рассказывал что-нибудь интересное. Только вот затаенная печаль в его глазах оставалась. Он и сам, наверное, не знал об этом. И порой мне становилось до пронзительности его жаль: он, молодой, полный сил парень, остался инвалидом, и нести это нелегкое бремя был обречён, судя по всему, до конца.

 

          *   *   *

 

Жизнь на нашей «фазенде» текла спокойно и размеренно, с поистине деревенской пасторальностью, которую извне ничто не нарушало. Возможно, какие-то внешние ведомственные проверки и бывали, но лично при мне никто нас никогда не беспокоил.

Устав от постоянной лёжки, больные, бывало, порывались что-нибудь сделать «по хозяйству». Мужики помогали дотащить до процедурной привезённый баллон с газом, воду вынести из-под рукомойника, женщины — посуду помыть. Правда, большинство мужиков были «с ломиками» в спинах и физически ничего делать не могли, но не все. Например, когда стали проламываться под ногами уже подгнившие доски деревянных трапов, ведущих от нас на улицу Спортивную, то Шура Захаров, Юра Бредихин и я, недолго думая, перестелили гнилые трапы сами. Во дворе «фазенды» возвышался штабель некромлёных досок, видимо, заготовленных специально для этого. Тут же, в отделении, нашлись где-то ножовка, молоток и ржавые гвозди. За пару часов мы, торжествуя, по доскам обновили путь. 

          Или питание...  Завтрак, обед и ужин нам доставляла из пищеблока районной больницы машина «Скорой помощи». За едой для нас туда ездили наши медсёстры, но, когда им бывало некогда (кто-то лежал под капельницей или что-то ещё), то пищевое довольствие привозили мы сами. Виктор Плюснин, приезжая из отделения и входя в кухню пищеблока, бодро рапортовал поварам:

— Здравствуйте! Я из этого… из «повёрнутого»!.. — И выразительно крутил пальцем у виска. Всё было понятно. Ну, конечно же!.. Хоть наша неврология и без приставки «психо», слова всё равно однокоренные.

Потом, когда Виктора выписали и за едой случалось ездить мне, его «традицию» продолжил я. Выдав поварам такую же ключевую фразу, я с наигранно серьёзным видом добавлял что-нибудь вроде:

— Вы уж как-нибудь поскорее, пожалуйста!.. У нас там, это… голодный бунт назревает. А народ наш, сами знаете... все со справками, за себя не отвечают. Боюсь, больницу не разнесли бы…

Женщины-повара добродушно смеялись и наполняли горячей едой эмалированные вёдра и кастрюли с надписью «Н.О.». Кормили нас, кстати, вкусно. Грех было жаловаться. Причём еда была не «учётная», как в областных больницах. Там ведь как? — сколько больных в отделении числится, столько запеканок и котлет заказывают. А на «фазенду» еду возили, как в деревне на колхозную бригаду: навалят в пищеблоке на всех три ведра: каша, борщ и компот — ешьте, не хочу! Накидают кастрюлю гуляшного мяса — наяривайте, сколько душа запросит! Бывали иногда и излишки, в частности, по выходным, когда многие уезжали домой, и оставшимся приходилось через силу трескать всё самим: ну не выбрасывать же добро! Вот где халява советская была…

Один раз только, перебои что ли какие-то с мясом начались — перестройка тогда уже душила экономику: привезли нам на обед вместо гуляша или котлет… консервы! Кильку в томате. Это было что-то новое в практике. Да ладно, мы народ колхозный, не гордый, и кильку за мясо считаем. Мировой закусон! Вот только проблема: каким, блин, гвоздодёром их открывать? Там, в нашем сарае, кажется, где-то ломик валялся... Однако вскоре у меня, одного во всём отделении, нашёлся консервный ключ. Я полчаса эту кильку для всех распечатывал. Рука отвалилась. Удивил меня попутный нюанс: один дед и одна бабушка из больных воззрились на эту обыкновенную «открывашку» с вращающейся рукояткой и зубчатым колёсиком, как дикарь Пятница на ружьё: они впервые такую видели! Я сначала не поверил. Всё-таки конец ХХ века на дворе. Но оба так сосредоточенно вертели «открывашку» в руках, потом смотрели внимательно, как ловко, без заусенцев, режет она крышки консервных банок. Качали головами: надо же!.. Я не подал вида, что удивился, чтобы не обидеть стариков: понял, что они всю жизнь имели дело лишь с обыкновенным, известным всем консервным ножом «бычья голова», рядом с которым мой ключ в их глазах был сравним с профессиональной отмычкой «мультилок».

После завтрака больные, проставив утренние уколы, не спеша шли на физиолечение. В семи минутах ходьбы от «фазенды» находился ремзаводской здравпункт. Тоже такой по-домашнему уютный, чистенький. И физиоаппаратура там была не хуже, чем в центральной поликлинике. Медсестрой в те годы там работала Галина Петровна Самсонова. Вся «фазенда» «грелась» в этом здравпункте, и амбулаторные больные со всего восточного сектора посёлка тоже ходили туда на прогревание и на уколы. Цивилизация была, однако!

После обеда же «фазенда» затихала. Мужики ещё с полчаса курили во дворике, сидя рядком на скамейке и сыто жмурясь на солнце, как коты. Потом расходились по палатам и умиротворённо отваливались на боковую. Меня же в это время, как правило, клали под капельницу, часа на два-три. Я старался не спать под иглой, чтобы не дёрнуть во сне рукою, поэтому регулярно имел удовольствие наслаждаться всей партитурной гармонией виртуозного мужицкого храпа, как, впрочем, и ночью тоже. На эту тему, если задаться целью, можно было бы написать диссертацию, став, как Карлсон, лучшим в мире специалистом по храпу.  

А после ужина начиналась вечерняя жизнь, самая, пожалуй, динамичная в течение суток. И мужики, и женщины смотрели телевизор, чесали языки, рассказывали всякие истории, травили анекдоты. Дежурные медсёстры, которым тоже было вечерами скучно в ординаторской, приходили к нам поболтать. Нина Петровна, случалось, рассказывала о чудиках, которые лежали здесь в те времена, когда тут была наркология.

— Ой, ужас, на кого только не насмотришься, бывало, — говорила она. — Как привезут какого-нибудь запойного, который уже по нескольку месяцев не просыхает... Так привязывать к койке иногда приходилось! Буянили так!.. Ну, что говорить — допивались до того, что себя не помнили, не сознавали просто себя.

— А с некоторыми, — продолжала она, уже смеясь, — так смех и грех! Один сел в кровати, руками вот так крутит, словно у него баранка в руках, и: «Вв-рр-рр!..» Это он на машине едет! А другой лежит, на потолок таращится, и на вот этот гвоздь мне показывает, говорит: «Смотри, смотри! Он плачет!»

— Допился до белочки!.. — усмехнулся Хохряков, мужик из Речного.

— Кто плачет? Гвоздь, что ли? — переспросил я, проследив за её рукой: в потолочной плашке торчал вбитый на четверть гнутый гвоздь.

— Ну да. Говорит, не видишь, что ли, вон, слёзы с него капают?

— Ни фига себе!..

Кто-то оживился:

— А у нас тоже случай был...

Далее пробуждались воспоминания: мужики начинали рассказывать об аналогичных экзотических случаях в своих деревнях. Васька Иванов, наклевавшись белой, в коровнике уснул, Санька Петров вообще потом в другой деревне проснулся. Словом, по разнообразию ситуаций деревенские истории не уступили бы и «Особенностям национальной охоты».

Жизнь в любом стационаре, разумеется, невозможна без игральных карт. Кроме игры в дурака, у нас очень популярна была так называемая игра в «охламона», похожая на подкидного, но требующая не менее четырёх игроков. И мужики, и женщины одинаково её любили, и вечерами собирались за обеденными столами скоротать время за игрой. Только хлопки раздавались! Большим специалистом по игре в «охламона» была пожилая дородная женщина — бабушка Зина. С ней я особенно любил играть.

А вот ещё одна популярная игра — в шестьдесят шесть — оказалась не для моего ума. Как ни пытались мужики растолковать мне её смысл, я так в неё и не врубился. По сей день не умею.

Перед отбоем мы кипятили на плите чайник, коллективно — и мужчины, и женщины — пили чай и подчищали личные припасы. Затем вечерние процедуры — и к одиннадцати вечера наша маленькая община укладывалась спать.

На ночь некоторым пациентам с острыми болями в спине, чтобы они хоть смогли поспать без маеты, делали местную анестезию. Немного необычная была процедура — не помню её названия, тем более что сейчас её уже не применяют. Представьте ампулу толщиной с палец и в двадцать пять сантиметров длиной, напоминающую запаянную с обоих концов пробирку. В ней — анестетик, закачанный внутрь под давлением. Сбоку ампулы — капсюль. Его ломали, и выталкиваемая давлением жидкость, шипя, устремлялась наружу. Анестетик распыляли на больное место, и он тут же, на глазах, впитывался в кожу. Потом на коже выступали мелкие кристаллики, будто иней. Готово, на ночь заморозили мужика! Хоть выспится сегодня по-человечески...  

А вставали на «фазенде» обычно рано, особенно летом, всегда опережая солнце: в пять начинали шевелиться, бродить, в шесть шли до ветру, курили и после уже больше не ложились. Деревенская привычка! В деревнях хозяйственные люди всегда встают рано: коров выгнать в стадо, воды натаскать, мелкую скотину накормить, да потом в огород с тяпкой... Некогда дрыхнуть-то до полудня. Вот и в больнице не спится, по привычке.

Но раньше всех на «фазенде» поднималась, всё равно, дежурная сестра. Хлопоча в процедурной, она раскладывала прокипячённые с вечера шприцы, готовя нас к утренним медикаментозным интервенциям.

Однако было в отделении и место, где, напротив, спалось порой до полудня. Одна из палат, на четыре койки, — она вообще не имела окон, ликвидированных после одной из внутренних перепланировок! Я один раз в ней лежал. Светового дня там не существовало, стоило только выключить свет и закрыть двери. Полный мрак и тишина! И спалось там — я вам скажу!.. Сказочные сны видывал!

На выходные, в субботу и воскресенье, практически все пациенты «фазенды» отпрашивались у Олимпиады Фёдоровны по домам — помыться в баньке да на хозяйство глянуть. Может, и руки к чему приложить, если здоровье позволит. Поэтому по выходным «фазенда» пустела, оставалось два-три человека, кто или не мог передвигаться толком, или уколы нельзя было прерывать.

...Многие не забыли ещё, как, помимо дефицита в магазинах самого необходимого, в нашей стране устроили тотальный табачный дефицит. Сейчас-то всем давно ясно, что это было инспирировано специально, для дальнейшего нагнетания напряжённости в обществе. А тогда никто ничего не понял. Табачный коллапс застал меня как раз на «фазенде». Март 1990 года. Сам я практически не курил в ту весну, но ходил по просьбам мужиков в ближайший магазин за сигаретами. Им-то куда идти, с их кривыми спинами и хромыми ногами!.. А мне разминка.

В магазине «Восток» оказались только папиросы. Не понял! «Комета», «Родопи», «Ватра», «Рейс» и прочее — где всё это? Даже эта кислятина — тбилисский «Космос» и годами тупо лежавший на прилавках «Гобустан», который никто не брал... Пусто! Знакомая продавщица развела руками:

— Разобрали всё! Долго почему-то сигарет не завозят. Завезти, поди, должны вот-вот...

Когда я вернулся и предложил мужикам всё-таки купить папирос, те отмахнулись: да ну их на хрен! Вон, дед Воронин их курит, пусть он и покупает. А мы сигарет подождём.

 Знали бы они, что ждёт их самих! Уже через неделю от искусственно спровоцированного дефицита взвыли курильщики по всему Союзу нерушимому! «Комсомольская правда», традиционно самая читаемая из советских газет, не нашла ничего лучшего, как додуматься придать ситуации характер гротеска: на передовице очередного номера громадными буквами было набрано: «ЭКСТРЕННЫЙ НОМЕР! ПРАВИТЕЛЬСТВО, ДАЙ ЗАКУРИТЬ!» Ниже — свободный от текста прямоугольник чистой бумаги, очерченный пунктирной линией отреза, и подробные ЦУ: как надо сворачивать самокрутку. Ещё и через газету поиздевались над людьми попутно...

Шибко мучились мужики без табачка. В первые же выходные обе мужские палаты вымерли: мужики поехали домой не столько в баню, сколько за куревом! Привезли: кто — ещё оставшиеся дома пачки папирос, кто — сто лет как забытую в кладовке махорку, купленную когда-то для огородных протрав. Сигареты теперь стали особым шиком: те, кто раньше признавал только утончённый вкус «Веги», теперь, на безрыбье, смолили «Беломор» и, кашляя и матерясь, пробовали самосад. Некоторые, не желая вдыхать с самокрутками дым жжёных газет, вспомнили про трубки, до сих пор лежавшие дома, как сувениры.

Но курить не бросил никто! Горбачёву ли было отучить народ от водки и табака?.. Это с народным-то опытом жить власти назло!

 

          *   *   *

 

Когда я в 1988-м, впервые попал на «фазенду», то сюда, почти каждый день, приходила навестить меня моя тогдашняя юношеская любовь. Уже не полудетская, как двумя годами ранее, а достаточно серьёзная. Назову её Кристиной, а то, если «сдам» её настоящее имя, она мне голову оторвёт, по старой дружбе. Через неделю её уже знало всё отделение — и сёстры, и больные. И она знала всех. Как-то раз она по случаю даже что-то помогала по мелочи, то санитарке, то больным.

— Примелькалась я здесь, — улыбалась Кристина.

Тем мужикам, которые по возрасту ещё что-то понимали в девичьей красоте, Кристина очень нравилась. Тихонов (Тишка), видя нас вместе, всегда улыбался. А «лыба» у него от природы была, как у певца Гарика Сукачёва! И такая же располагающая. По ходу, этот старый чёрт лет пятидесяти улыбался по конкретному адресату, а именно — Кристине. Другой пацан на моём месте, глядишь, и заревновал бы: не фиг запускать глазенапы на молодых девчонок и улыбки раздаривать; дома вон жене улыбайся — небось, последний раз на 8 Марта это делал! Но такая глупая ревность мне и в голову не приходила — напротив, в душе гордился тем, что Кристина у меня такая красивая, что и мужики в годах не могут быть к ней равнодушны. А Кристина, когда Тихонов проходил, у него за спиной тихо прыскала в ладони.

— Ты чего? — спрашивал я.

— Не могу! — тихо шептала она сквозь смех. — У него такая улыбка смешная!

Потом у Кристины уже при одном виде Тихонова губы начинали подрагивать от сдерживаемого смеха, а глаза весело искрились. Тот это замечал, и ему, по ходу, нравилось: ещё шире растягивал свой «забор», когда Кристина с ним здоровалась.

Но особенно горячо одобрял наши отношения Виктор Чагочкин. Хороший же он был мужик! Он всё понимал именно так, как я хотел бы. Он ничего не говорил мне, нет, но у него на лице всё было написано. Когда вечерами я, проводив Кристину, опьянённый счастьем и ласковым майским воздухом, уже по темну возвращался в отделение, его широкая, понимающая и дружеская улыбка говорила лучше всяких слов. Чёрт, мне порой спасибо даже ему хотелось сказать за такое понимание!

Сегодня, через призму стольких лет, я могу уже сказать: это было самое счастливое время моей юности. Да, вот так вот — и самая незабываемая любовь в моей жизни… тоже в больнице! На родной «фазенде».  

У боковой стены «фазенды», под окнами моей палаты, было наше с Кристиной любимое местечко для встреч. Мы садились на завалинку, укрытые листвой молодых тополей, и нас почти никто не видел, кроме редких прохожих, проходящих через дворик. Сидели порой до первых звёзд.

Даже в более поздние годы, когда Кристины уже не было со мной, я всё равно приходил в этот маленький укромный уголок, ставший теперь уже только моим. Приходил посидеть, выкурить сигарету, полюбоваться на тёмно-синее вечернее небо и вспыхивающие на нём жёлтые искорки, просто побыть наедине с самим собою. Единственная моя плохонькая фотография с «фазенды» сделана именно здесь.

 

Отсутствие Кристины на «фазенде» для тех, кто её запомнил, было заметным. Случалось, и спрашивали. Например, Клавдия Иосифовна, ставя мне как-то вечером укол в процедурной, осторожно поинтересовалась:

— Я помню, к тебе летом какая-то девочка всё время сюда приходила. Что-то не вижу я её сейчас.

Я вздрогнул и опустил глаза. Так неожиданно это прозвучало, полоснув по ещё не зажившему...

— Не придёт она больше, — вырвалось у меня. И, кажется, горько вырвалось.

— Поссорились? — огорчилась Клавдия Иосифовна. И сочувственно протянула:

— Ну-у!.. Что же вы так? Такие молодые — и уже ссоритесь. Может, помиритесь ещё?

Что тут ответишь? Я видел её сочувствие и участие, которого мне так не хватало, и был несказанно благодарен ей за это. Но не объяснять же ей всего! Я вынужден был изобразить на лице улыбку a-la c’est la vie и молча развести руками. Мол, всё нормально, в жизни через это проходит почти каждый.

С тех пор минуло уже около тридцати лет. И всё же… Спасибо моей «фазенде». Спасибо тем солнечным годам, счастливым и тогда ещё по-юношески беззаботным.

Спасибо тебе за всё, Кристина!

 

          *   *   *

 

Что это была бы за «фазенда», если бы здесь не было своей Изауры, своего дона Леонсио? А как быть без кухарки Жануарии, по-матерински любившей главную героиню сериала?

Они у нас были! Свои, доморощенные, и ещё получше, чем в Бразилии! С такой же «постоянной пропиской» в отделении, как и я. Все деревенские, но я забыл уже, кто откуда...

Володя Симаков, мужик лет под сорок. Мы с ним искренне симпатизировали друг другу, и у нас были классные отношения. Где-то он сейчас, и как его здоровье? Ведь у него были серьёзные проблемы с позвоночником — год спустя начали отказывать ноги, и он стал передвигаться, лишь опираясь на трости. Ещё позже я, встретив его в отделении вновь, к своей радости, уже не увидел в его руках палок: дело пошло на поправку, хотя ходил Владимир ещё медленно.

Нина Светлышева. Она была лет на десять моложе Володи. Такая хорошая, добрая женщина! И такой она была по отношению к каждому. Меня, помню, всегда радостно встречала, когда мы снова вместе попадали в отделение.

Вообще, они — Нина и Володя — были одинаково простыми и душевными людьми. Видно, этой добротой своей они и оказались родственны. Володя и Нина были влюблены, и дружили совершенно открыто, не таясь. Ежедневно многие часы они проводили вместе, буквально не отходя друг от друга. Сидели на скамейке во дворике «фазенды». Или шли гулять по Трудовой или Спортивной... Уходили они надолго, и возвращались часто по темноте, перед самым отбоем, когда дежурная сестра уже собиралась запирать входную дверь изнутри на крючок. А на следующий день снова сидели рядышком на скамейке во дворе. Совсем как мы с Кристиной здесь же когда-то... И счастье в их глазах светилось, как и у нас, только уже более спокойное и зрелое, без юной сумасшедшинки.

Всякий раз, когда я видел их вдвоём, меня это в душе и трогало и радовало одновременно. Они ведь молодые были ещё. И в мыслях я им искренне желал, чтобы они никогда не расстались.

Жаль, что мне здесь пришлось изменить имена и фамилии этих двух хороших людей. Но писать об их личных отношениях под настоящими именами... нельзя, сколько бы лет ни прошло с тех пор.

Именно Володю с Ниной и прозвали на нашей «фазенде» Изаурой и Леонсио. Хотя мужики порой втихаря и посмеивались над обоими, никакой издёвки в этих прозвищах не было. И Володя, и Нина отлично знали о них, совсем не возражали и в ответ только улыбались.

В наше отделение очень часто попадала одна женщина лет пятидесяти, по имени Люба. Медсёстры ласкательно называли её «наша Любаша». У неё была гипертония 2-й степени, однажды её разбил инсульт, от которого она до конца так никогда и не оправилась: необратимо нарушилась речь. Люба была очень полной женщиной, и, возможно, за это, а может, и за её доброе отношение к Нине, она получила прозвище Жануария.

— Ну, конечно же! — смеялась Люба, тогда она ещё говорила хорошо. — Конечно же, я Жануария. Я ведь такая же толстая! Изаура, дочь моя!.. — играя роль, обнимала она Нину, и все вокруг покатывались со смеху.

Эти трое попадали одновременно под крышу «фазенды» не раз, и я во время очередной госпитализации заставал их там как вместе, так и порознь. Я и они были большие друзья.

Люба-Жануария в последние годы была уже сильно больна, да и возраст тоже... Вряд ли она жива сегодня, спустя столько лет. А Нину с Володей после того, как не стало «фазенды», я, к моему величайшему сожалению, никогда больше не встречал. Маловероятно, что эта книга дойдёт до них, но, если это произойдёт, то они, возможно, узнают себя на этих страницах, несмотря на изменённые имена. Мне хотелось бы, чтобы вам, Володя и Нина, мои дорогие друзья, было приятно это прочесть и вспомнить прошлое.

 

           *   *   *

  

...Добрым другом всех живущих на «фазенде» был мой коричневый куцехвостый пёс Кузьма Кириллович, с полувисячими ушами и шварценеггеровской мускулатурой. Я изредка отпрашивался на ночёвку домой, а на обратном пути Кузя увязывался за мной. И оставался во дворе «фазенды», не уходил. Иногда лишь отлучался на улицу Трудовую, где скоро перезнакомился со всеми местными собаками. Ночевал под скамейкой либо в нише под стенкой дома. Словом, был при мне вроде «секъюрити».

Мужики, выходя покурить, по-приятельски ласкали Кузьму, а тот снисходительно подпускал их к себе, чего никогда не позволил бы, не будь рядом меня. Он даже терпеливо снёс такую выходку, как попытка деда Николая Прокофьева научить его курить. Он брезгливо выплюнул всунутый ему в пасть тлеющий папиросный окурок и, мотая головой, отошёл в сторону. В иной же обстановке эта вольность обошлась бы деду Коле дорого.

Жрал Кузя на «фазенде» от пуза. Ему волокли все отходы со стола: каши, остатки котлет, куриные кости. Особенно полюбила моего Кузьму санитарка Люба. Она не упускала случая дать ему кусочек повкуснее, просто ласково поговорить с ним. Едва только кончался обед, когда чаще всего и подавали мясное, Люба первой выходила на крыльцо с тарелкой собранных со стола костей и кричала нараспев:

— Ку-узя!

О, тот не заставлял себя ждать! У него, как у любого «секъюрити», было правило: босс боссом, а обед по расписанию! Тут же появлялся из-за угла или из-под дома и, принимая как должное то, что его кормят на халяву, с аппетитом хрустел крупными бройлерскими косточками. А следом уже шли другие больные: не выбрасывать же кости впустую, когда рядом такой «утилизатор». Горка получалась приличная.

Ну, а после такого Лукуллова пира грех не поспать! Набив курсак, Кузьма забирался в свою нишу под домом и задавал храпака до вечера.

Выспавшись за день, ночью Кузя выходил на Трудовую, садился на дорогу перед фасадом больницы и начинал рок-концерт. Кто помнит поющего в машине пса в фильме «Люди в чёрном-2» — вот, это было примерно то же самое. “Who let the dogs out?! Woof, woof, woof, woof!” И пёс-то был похож!

Время от времени Кузькин лай обрывался; минуту спустя я слышал под окном дробный топот: Кузя обходил «фазенду» кругом, утверждая территорию. Затем опять садился посреди дороги и снова поднимал хай. Вскоре окрестные собаки, вторя Кузьме Кирилловичу, тоже начинали драть глотки. Это было чёрт знает что!

Я, уже привыкший дома к этим его фокусам, лежал и думал: скольких мужиков он уже разбудил и скольким не даёт уснуть? И когда у них лопнет терпение, и они пошлют нас обоих — и пса и его хозяина — ко всем чертям?

Но утром мужики как ни в чём не бывало посмеивались и трепали его за уши. Неплохая штука — толерантность и уважение к праву чужого голоса!

...Как-то раз меня определили на госпитализацию не на «фазенду» а в терапевтическое отделение ЦРБ. Здесь «увольнительные» были ограничены, и я был лишён возможности бывать дома. Поэтому сестрёнка, приезжая вместе с отцом навестить меня, всякий раз привозила с собой из дома... кошку. Это я, кошатник хронический, просил её. И больные, проходя мимо нас, разговаривающих на лестничной площадке, с удивлением на меня поглядывали: на плече у меня при этом невозмутимо сидела кошка, причём каждый раз другая: ведь кошек у нас было — четверо!

 

          *   *   *

 

Раз уж заговорил о терапии, то, выйдя ненадолго из стен «фазенды», вспомню одного моего соседа по палате в терапевтическом отделении. Это был старик лет семидесяти пяти. К сожалению, не помню ни имени его, ни фамилии. Высушенный годами, с глубоко морщинистым лицом и со скрюченными работой ладонями. Но в его тёмных, не прореженных старостью, волосах не было заметно и признака седины.

Разговорчивый был старик. И простодушный. Из-за этого некоторые мужики немного не принимали его всерьёз. Не насмехались — нет, конечно, — но иногда бывали по отношению к нему несколько ироничны. Мне это было неприятно, так как старик был мне в душе симпатичен. А сам он и не обижался даже. Он целыми днями что-то рассказывал. Как вспомнит какой-ни-будь случай из своей жизни — бла-бла-бла-бла!.. Мы, в конце концов, к этому привыкли. Дедова словоохотливость никого не раздражала, была для нас этаким звуковым «фоном». Я помню, с каким увлечением старик рассказывал нам о том, как ему удалось побывать в Москве... в 1953 году! Он описывал всё, что видел, настолько подробно, в таких деталях, как будто неделю назад приехал оттуда! Видно, настолько сильное впечатление получил в молодости, что это ему на всю жизнь запомнилось. Что они тогда, деревенские работяги послевоенных лет, видели в жизни, кроме трактора и скотного двора? А тут — Москва! Ещё как запомнится!

Кто-то из молодых мужиков, помню, иронически бросил что-то вроде:

— Дед! Да кому сейчас интересно, какая Москва была в пятьдесят третьем!.. Сейчас время совсем другое! Уже девяностый год! И Москва другая.

И снова дед не обиделся.

Я, хоть и был покороблен этими словами, тем не менее, сам должным образом рассказа старика тогда тоже не оценил. Просто слушал от скуки. Эх, как легко мы умеем подчас проходить мимо больших и малых духовных ценностей, не замечая их или досадливо отмахиваясь, если они пытаются достучаться до наших сердец или хотя бы ушей! Случись это всё сейчас!.. Я бы не поленился слова этого деда записать на диктофон, ещё двадцать раз переспросил бы его! Старик ведь рассказывал нам нашу Историю! Где это сейчас можно услышать из первых уст, на втором десятилетии XXI века? Где они сейчас, эти старики, которые могли нам об этом рассказать? И рассказывали! А мы не слышали. Так вот и теряем наше прошлое. Ибо зачастую сами не хотим его знать, занятые более приземлёнными делами и делишками.

 

          *   *   *

 

А об этом я поначалу не хотел было упоминать. Потом передумал и всё же решил написать. Лишний раз, может быть, напомнить о том, о чём любой человек забывать не должен и чего должен остерегаться всю жизнь! Ведь одно дело — слушать рассказ Нины Петровны о допившихся до белой горячки алкоголиках, совсем другое — самому видеть, до чего доводит людей водка.

Однажды на «фазенде» к нам в палату внесли на носилках мужика лет тридцати. Он был в коме: инсульт с сильным кровоизлиянием в мозг. Миша его звали, а фамилии никто не знал. Был в отделении кто-то из одной с ним деревни. Он и рассказал нам, что Миша этот, кроме пьянства, ничем больше в жизни не занимался. Разве что учился в юности в СПТУ, о чём подсказывала наколка на его плече. Безобидный, не злой. Но алкоголик конченый — от пьянки-то его и хватила апоплексия. Даже дома своего не было у мужика, и это в деревне-то! Жил в каком-то закутке при скотном дворе. Тогда, в 1989 году, ещё не родилось слово «бомж», а людей не выбрасывали на улицу из квартир за неплатёжеспособность. И потому я, восемнадцатилетний парень, впервые услышав такое, всё глядел на лежавшего навзничь на койке бесчувственного человека и не мог до конца осмыслить: как можно было самому, своими руками, довести себя до такого?

За всё время, пока я находился на госпитализации, Миша так и не пришёл в сознание. Питали его парентерально (вводили через капельницу глюкозу и поливитамины), плюс лекарства... При этом привязывали руки к кровати, чтобы иглу не вырвал. Вскоре у него начала возобновляться двигательная активность — единственные положительные сдвиги.

Встретив позже одного из бывших сопалатников, остававшегося на «фазенде» дольше меня, я спросил его: как там Миша тогда, отошёл? Тот махнул рукой: куда там!.. Всё, нету Миши, закопали... Так и сказал: закопали. Второй раз удар хватил. А ведь начал было в себя приходить! Понимал, что ему говорят, улыбался даже. Только говорить не мог. Стал понемногу есть.

А как-то вечером все смотрели телевизор. Миша, сидя на кровати, тоже смотрел из палаты через дверной проём. Внезапно захрипел... и упал! Зоя Михайловна прибежала из ординаторской на крики мужиков через пятнадцать секунд, но всё уже было кончено.

Вот так прожил жизнь человек... Если это можно назвать жизнью. Ни дома, ни семьи, ни родни. Жил с одной водкой, и убил себя водкой. Зарыли, как собаку какую-нибудь, за казённый счёт... Даже слезу над могилой уронить было некому.

Проще всего сказать о таких, что это не люди, а свиньи. И чаще всего так и говорят. Ну, пусть так, мне нечего возразить. Но всё-таки они...  и люди тоже.

 

          *   *   *

 

Последний раз я попал на «фазенду» в ноябре 1991 года. К тому времени уже год с лишним как уехала жить в Куртамыш Нина Петровна. Жаль было расстаться с этой, всегда доброй и отзывчивой к больным, медсестрой. Уже не работала и санитарка Люба, вместо неё была совсем мне незнакомая.

Тогда мне довелось ещё раз напоследок полежать вместе с моими друзьями Виктором Чагочкиным и Володей Симаковым.

Напоследок, потому что неврологическому отделению оставалось жить совсем немного.

Да что там отделение... Тогда, по большому счёту, целой стране жить оставалось недолго! Времена наступали такие, что не дай бог ещё раз... Утром 9 декабря, 148 миллионов человек проснулись в другом государстве. Забудьте о своей вчерашней родине, сказали народу при этом. Чем вы жили до сего дня — всё «совковая» ложь, а правда и настоящая история у нас начинаются только теперь! Какие именно? Не вопрос, скоро узнаете... Через месяц по российским просторам асфальтовым катком проехалась либерализация цен. За рулём катка сидел лысоватенький такой, пухлый типчик с маслеными глазками, всё губами причмокивал. Следом уверенной поступью шагал рослый рыжеволосый господин с надменно-выхоленным веснушчатым фэйсом и, подобно сеятелю, разбрасывал по прикатанному полю жёлто-зелёные бумажки. Только это были не ильфо-петровские облигации госзайма, а плачевно всем известные ваучеры. Начинался беспредел лихих девяностых... Всё «переосмысливалось», «переоценивалось», продавалось и предавалось, кралось, ломалось, рушилось, растаскивалось...

А тут какая-то несчастная больница в глухой провинции!..

В условиях «перехода России к рыночной экономике» и здравоохранение вынуждено было съёживаться. Содержать далее «филиал» на Трудовой улице районной больнице стало накладно и с 1992 года, администрация ЦРБ отказалась от дальнейшей аренды принадлежавшего Ремтехпредприятию здания, и неврологическое отделение было ликвидировано.

Ремтеху этот старенький домик тоже оказался не нужен. Не до старых брёвен тогда было. Поэтому до весны бывшая «фазенда» простояла пустой, а ближе к лету здание начали разбирать.

Года через три на этом месте был выстроен большой жилой дом.

Раньше мне, как и всякому, неоднократно доводилось видеть, как сносят старые дома. Не скажу, чтобы это меня совсем не волновало, но я воспринимал происходящее, как само собой разумеющееся. Так и должно быть: старое уходит, не смену ему идёт что-то новое. Но после «фазенды», здание которой ломали на моих глазах, я неожиданно для себя понял, что, когда ломают дом, то при этом ломают целую жизнь. Пусть, может быть, уже завершённую, пройденную до конца, но... жизнь. Ту, которая проходила в стенах этого дома, и которую эти стены помнят. Поэтому с тех пор я не могу спокойно смотреть на то, как разрушают дома. Пятнадцать лет спустя мне довелось пережить разграбление и разрушение поселковой малокоплектной Красной школы, в которой я работал восемь лет. То, что от неё сейчас осталось, до сих пор для меня — одно из самых родных мест в моём посёлке.

Хочу пожелать каждому, чтобы ему никогда и ни при каких обстоятельствах не довелось увидеть в развалинах то, что ему было когда-то дорого.

Редакция газеты «Золотая горка» Логотип газеты «Золотая горка»
623700, Свердловская область, Берёзовский, Восточная, д. 3а, оф. 603
+7 343 237-24-60
Т Творчество
Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна

После разгрузки с парохода на берег Ваги у родной деревни Першта, я остался около вещей – двух сундуков, а мама пошла за лошадью в деревню, расположенную на угоре - так здесь называют пригорок, он был совсем рядом с рекой.  

Подъехали к своему родному семейному дому, вошли и конечно удивились. После десяти лет отсутствия в доме все до мелочей было в сохранности, все до последней ложки. Затопили печь, приоткрыли окно, чтобы проверить - и всё, можно жить. Сходили к соседям, родственникам, а в деревне все родственники, нам вернули пуд зерна ржи, который оставляли, и начали обживаться. 

Мама стала ходить на сельскую работу колхоза, а я в школу, тогда уже начался учебный год. Школа была в пяти километрах от дома, да еще и за рекой.

В это время в колхозе продолжалась уборочная. Школьники в выходные дни работали на уборке картошки, вывозке снопов зерновых с полей к местам обмолота. Ребята моего возраста, семиклассники, работали с лошадьми, а я с более младшими поднимал и подавал снопы на телегу - мне еще не доверяли лошадь. Неработающих не было. Первоклассники собирали на поле колоски, сдавали, и им также начислялась какая-то доля трудодня. За все работы, вместо денег, начислялись бригадиром трудодни. 

В деревнях вдоль реки Ваги электричества в те времена не было. Машин и тракторов в колхозах тоже не было. Район обслуживала транспортом машинно-тракторная станция – МТС, но их услуги были настолько дорогие, что колхозы всячески избегали ими пользоваться. Все делали лошадки: перевозили, пахали, крутили молотилки, тянули косилки. В нашем колхозе всю эту работу выполняли пятнадцать лошадей, все они достались колхозу от прежних хозяев, до объединения в колхоз. Имена их помню до сих пор, вся работа ребят моего возраста была связана с лошадьми. 

Колхоз объединял две деревни с жителями – девяносто человек, из них сорок взрослых и пятьдесят детей, живущих в двадцати пяти домах. 

В колхозе был скотный двор с сотней коров, телятник на пятьдесят телят, двор из ста овец, свинарник на пятьдесят свиней. 

У каждого дома земельный участок в среднем в десять соток: у кого тридцать, а у кого и пять соток. У колхоза было примерно сто гектар земли. Всю продукцию от животноводства, без исключения, сдавали государству. На трудодни доставалось только зерно ржи. В год, когда мы приехали, выдали по триста грамм на трудодень. Я зарабатывал за школьные каникулы в пять месяцев, примерно восемьдесят трудодней. 

Но за военные годы колхоз явно улучшил свою работу, и последний пятый год, когда мы там жили, на трудодень давали уже по два килограмма зерна. Такие улучшения были и по всем соседним колхозам. Одна из причин – меньше было отвлечений работников колхозов на лесозаготовительные  работы, где работали почти даром.

Урожайность на частных участках была выше примерно в два раза. Удой частных коров тоже был выше в два раза, чем у колхозных. Со своего участка в пять соток мы полностью обеспечивали свою семью из двух человек овощами и на двадцать процентов зерном - сеяли немного своего ячменя. 

На столе было примерно 30% заработанного в колхозе – это хлеб, 30% овощей со своего земельного участка, и 30% - ягоды брусники, сушеные грибы, соленые грибы, сушеная  озерная рыба. Но еще надо добавить: всю войну эвакуированные дети получали по карточкам четыреста грамм хлеба, я был в их числе. Все пять лет нашей жизни в деревне, председателем колхоза был Грудин Михаил, человек лет пятидесяти, с бронью от армии. Он добросовестно работал, и колхозники, ежегодно, переизбирали его. В соседних колхозах председателями и бригадирами были, как правило, демобилизованные раненые участники войны. 

Памятными в колхозе у меня остались работы на лесозаготовках в зимние каникулы, с житьем в лесных бараках. Осенняя работа на заломе лесосплава на реке, с ночевкой в течение десяти дней в кустах у реки, под холодным осенним ветром. Весенняя заготовка дров для школы, со снежной водой в дырявых сапогах. 

Хорошие воспоминания о работе – это покос. Из быта, жизни в деревне хорошие воспоминания – это рыбалка на озере. Озер в тех краях много, в каждом озере своя рыба, свои интересы. Вечером идем вдвоем втроем не озеро, по пути собираем грибы, если рыбы вечером для ухи не наловим, то варим на костре грибницу с картошкой. Ночуем у костра, а утром ловим. 

Но на рыбалку председатель отпускал только на один день с наступлением каникул, а потом в дождливые дни, когда на полях делать нечего. Однажды, идя с озера на озеро по болоту с Колей Охотиным, одноклассником,  мы заблудились, и когда пришли домой, а нас домашние потеряли и собирались уже идти искать. Заблудиться в лесу плохо, а на болоте с водяными провалами – еще хуже. В Архангельской области болота тянутся на десятки километров. 

В деревне рядом с природой опасностей достаточно. Однажды на покосе ребята поехали поить коней на реку, с места расположения лагеря километра за два, а я почему-то задержался. Председатель увидел меня и сказал, чтобы я напоил одну оставшуюся лошадь, причем необъезженную и очень дикую. Председатель усадил меня на нее, а она, не уставшая от работы, пустилась догонять уехавших к реке лошадей, напрямую через кустарник и лес, а я сел без седла… Как я усидел? Как меня не сдернули с лошади сучья деревьев? Но повезло, удержался. Зато понял, что на необъезженных лошадях лучше не ездить. Думаю, что председатель тоже пожалел, что так меня отпустил. 

Небезопасно было каждый день переплывать на лодках в школу через реку. Лодки, как правило, в плохом состоянии, ничейные, уходят с перегрузом, с запасом по борту от воды пять - десять сантиметров, чуть покачнули или волна – и в лодку хлынет вода. Особенно опасно, когда ветер, или когда идет шуга – лед весной и осенью. 

Никто нас не перевозил, переезжали сами. Сами за веслами, сами за рулем. Когда ветер и волны, начинают командовать девчонки: кого поздоровей – за весла, кого посообразительней – на корму за правѝло. 

Был случай, когда лодка с ребятами начала тонуть. Но хорошо, подоспели с берега мужчины – раненые  фронтовики, некоторых ребят уже доставали почти со дна. Глубина реки там была метра четыре - пять. Но всех семнадцать человек, что были в лодке, эти молодые ребята - фронтовики (один без  руки, другой без ноги), всех спасли. А я в этой лодке случайно не был: задержался в школе на пионерском сборе в своем классе.

В зимние каникулы в старших классах ехали вместе с колхозницами на выполнение колхозного задания по лесозаготовкам. Мужчин в деревне не было, только женщины и ребята. Инструмент – двуручная пила и топор. Каждый вечер точишь напильником, которому уже сто лет. Транспорт – лошадь с санями и с подсанками. Кран для погрузки – это жердь с названием вага, по которой накатываешь бревно длиной шесть метров на сани, а потом лошадь везет его по метровому снегу к замерзшей речке, по которой эти бревна весной в половодье уплывут в большую реку, а дальше на лесопильные заводы в Архангельск, а из Архангельска, на пароходе доски уплывут за границу, в счет уплаты за военную помощь.

После вечерней работы на делянке, когда уже темно, возвращаешься в барак на ночевку. Барак в лесу – это сарай длиной около тридцати метров, шириной пять, посередине проход, с боков настил из досок, покрытых хвоей и какими - нибудь тряпками – это нары, на которых спят люди. Посередине барака каменка – печка, сложенная из камней соседнего ручья, из них же кое-как сложено начало трубы, в которую вставляется дерево с вынутым гнилым дуплом, которое утром надо снять и заполнить снегом, чтобы отсырело и не загорелось завтра, когда опять вечером затопится каменка. На каменку, на ночь все тридцать человек сложат свою мокрую одежду, валенки, портянки, которые за ночь должны высохнуть. Каменка большая, но все равно хорошо все просушить не удается, надеваешь мокрое и идешь в лес на делянку. 

Ты спишь в тепле, хоть и с запахом сохнущих портянок, а лошади, днем в мыле после перевозки деревьев, а ночью, стоят на морозе под навесом из хвои, утром им снова в лес.  Несколько сезонов в лесу, и ноги лошади отказывают. Люди придя с работы, на каменке, в большом чугуне варят себе еду из крупы и картошки, лошади кроме сена перепадает немного овса. Обычно ребятам приходится трудиться зимой в лесу около месяца. Но мы никогда не ныли и не роптали, знали: на фронте потяжелей, а еще помнили зимнюю финскую войну, и как там было непросто солдатам. 

Для заготовки леса были и леспромхозы, и там в таких же условиях работали люди, а люди это были девчата старше восемнадцати лет, мужчины все были на фронте. 

Редакция газеты «Золотая горка» Логотип газеты «Золотая горка»
623700, Свердловская область, Берёзовский, Восточная, д. 3а, оф. 603
+7 343 237-24-60
Т Творчество
Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна

Помещение было наполнено легкой сигаретной дымкой. Когда я вошла, в мои ноздри резко ударил сладковатый запах раскуренной марихуаны, заслезились глаза от едкого тумана. Закашлялась и тем самым привлекла к себе внимание всех присутствующих.

– А ты кто? – спросил тощий брюнет с длинной косой челкой, которая лезла ему в глаза.

Я не нашлась, что ответить. Мне говорили, что здесь все фриковатые люди, если их можно назвать людьми. Так, кучка тощих, мрущих от невыносимой тоски приматов. Я просто подсела к нему прямо на пол, включила плеер и закрыла глаза. Никто меня не трогал, ни о чем не спрашивал… Боже! Какая прелесть! Покой и ещё раз покой!

 

– Не смей говорить со мной в таком тоне!

Грохнула дверь где-то за моей спиной. Все! Это последняя капля! Больше я этого не вынесу. Черт возьми! Как же я устала! Почему, когда у тебя проблемы, они обязательно везде? Сама жизнь кажется большой неразрешимой проблемой. Такое ощущение, что ты попадаешь в ловушку, из которой нет выхода, и она начинает постепенно заполняться отравляющим газом. Мечешься в панике по периметру, разбиваешь руки в кровь, долбясь в стену, кричишь, срываешься, а потом просто тупо затихаешь, садишься на пол и дохнешь, как таракан. Опыт показывает, что сопротивления бесполезны, и не стоит тратить нервы перед тем, как попрощаться со своей жалкой жизнью.

Что же мне делать? Так мало лет! Мне так мало лет! А я уже не хочу жить, я просто не в состоянии жить. Главное, по-моему, не жить, а как жить. Да, конечно, все эти великолепно мудрые речи каких-то философов о том, что, мол, жизнь на то и жизнь, чтобы терпеть в ней все. Что, мол, она представляет собой спектр различных эмоций и состояний. Короче, любые трудности – это тоже жизнь. <…>

И ты увязаешь в этом болоте, путаешься в этой гадкой паутине и, понимая, что не выбраться, пытаешься выполнять свои движения монотонно и аккуратно, чтобы не увязнуть еще больше. <…>

 

– Послушай, я так больше не могу! Меня все уже доконало! Больше нет сил это терпеть! Мать срывается и орет, на работе то же самое, все кругом что-то от меня требуют, а я ведь всего лишь человек. У меня тоже есть свои проблемы, например, личного характера. Да что же это такое?! Скажи мне, скажи!

Друг молча докуривал свою сигарету. Выслушав мою гневную тираду, он полез в задний карман джинсов, извлекая оттуда какой-то клочок бумаги. Сигарета, зажатая между зубов, дымилась.

– На вот. Принес тебе, достал адресок у приятеля, – и он протянул мне клочок серой бумаги.

– Что это?

– Сходи, узнаешь. Кажется, это называется «Клуб анонимных самоубийц».

– Как-как? «Клуб анонимных самоубийц»? Ну и зачем мне это надо? Я всё-таки жить ещё хочу.

– Ну, не хочешь – не ходи.

– Ладно, посмотрим, что там такое…

 

Да, хоть здесь и накурено, но все-таки хорошо, спокойно. Нет всей этой суеты, что там, на верху, где эти чертовы люди. Меня в последнее время просто измучил вопрос: почему люди привыкли все усложнять? Ну, вот почему? Неужели им самим это нравится? Постоянно кто-то что-то от кого-то требует, деспотизм рождает деспотизм. Начальник грузит тебя, ты своего подчиненного, тот свою семью, друзей или любимого человека и так все продолжается по цепочке. Кабала какая-то!

Я просто растворилась в своих мыслях, вдобавок в наушниках мурлыкал Ник Кейв, и мне казалось, что я в нирване. Внезапно я почувствовала чью-то руку на своем плече. Черт! Пришлось снять наушники, открыть глаза… Это был тот самый худощавый брюнет. Он наивно улыбнулся и сказал:

– А я не видел солнце целых три дня. Представляешь, сижу здесь уже целых три дня. Не ел три дня. Все пил и курил три дня.

Господи, да почему же он все время говорит «три дня»? Меня это уже начало раздражать. Я все-таки пришла сюда отдохнуть, расслабиться, а не слушать чье-то нытье.

– Послушай, что тебе надо от меня, короед? – спросила я его устало.

– Да так, ничего. Я просто хочу выговориться.

– А ты не можешь выговариваться отдельно от меня, а? Я тоже в ауте, только так устала, что даже говорить нет сил.

Парень надул губы. Ну, надо же! Словно дите малое!

– Смотри, – сказал он внезапно и протянул мне свое запястье.

То, что я увидела, кажется, не забуду никогда. Тонкое бледное запястье было исцарапано вдоль и поперек, а из свежих ран сочилась кровь, причем не просто сочилась, а прямо капала на пол. Я машинально взглянула на пол и увидела, что сижу в луже крови. Черт!

– Ты что, с ума сошел, идиот! Ты же сдохнуть можешь!

В ответ на это парень просто улыбнулся и закрыл глаза. Я попыталась стереть кровь со своей одежды, но только еще больше все испортила. Плюнув, я решила помочь парню: достала мобильник, платок и, опустившись перед ним на колени и набрав номер медицинской помощи, принялась забинтовывать руку. Однако связь не шла, видимо, потому что это все-таки подвал. Надо подняться наверх.

– Слушай, я сейчас поднимусь наверх и позвоню 03, у меня здесь мобильник не ловит. А ты вот зажимай рану платком, хорошо? Я мигом. Понял? Сколько ты уже здесь сидишь вот так?

– Не знаю, я время не засекал.

– Ладно. Сейчас я …

– Да не старайся ты. Я все равно уже не выживу. Ты лучше сядь, поговори со мной. А-то меня здесь никто не слушает, обидно, все-таки клуб, объединение, союз.

Мне почему-то стало так жалко этого парня. Я подумала: живет вот человек, у него большие проблемы, он просто увязает в них, а помочь некому, даже выслушать никто не хочет. Плевать, что пол в крови, парню помочь надо, он ведь с минуты на минуту умрет.

«Умрет», – эхом отдалось в голове. И от этого меня всю передернуло, стало так холодно. Я невольно представила, как холодно сейчас ему.

– Рассказывай.

– А ты знаешь, я просто сидел так, еще до того, как ты вошла, и думал, что, если сейчас кто-нибудь еще войдёт, я себе порежу вены. И вот вошла ты.

– А если бы я не вошла?

– Не знаю. Думаю, кто-нибудь другой вошел бы.

– А почему ты решил себе вены порезать?

– Надоело все. Просто как-то понял, что все вокруг меня глупо и пусто. Бессмыслица одна. Да тут еще из дома ушел. Просто надоело холод терпеть.

Парень вдруг стал заваливаться на бок, но я успела поймать его и усадить на место. Он был совсем-совсем холодный.

– Слушай, ну что же ты так?! – я погладила его по голове. – Ну, надо было потерпеть, может, нашелся бы кто-нибудь, кто смог бы тебе реально помочь.

Он уже чуть дышал, губы его посинели, кожа была белая, словно мел. Парень больше не мог сидеть, и я решила уложить его себе на колени. Он очнулся, открыл глаза и прошелестел:

– Я очень люблю солнце. Особенно, когда оно греет. Солнце… А ты не знаешь, оно сейчас светит?  Кстати, меня зовут Рома. Приятно было познакомиться.

Он умер. У меня на руках. Умер с улыбкой на лице, представляя себе свое любимое солнце. Я положила его на пол, прямо в лужу крови. Мне показалось это противным. Осмотревшись, я увидела пару молодых людей, сидящих в углу и тупо смотрящих в одну точку. Придется потревожить их покой.

– Эй, ребята! Помогите мне, пожалуйста.

Мы оттащили тело Ромы подальше от этой противной лужи. Теперь надо было его куда-то девать, не гнить же ему тут.

– Люди, извините, что отвлекаю, – обратилась я к обществу анонимных самоубийц. – Кто-нибудь что-нибудь знает об этом парне? – я показала на Ромино тело.

– Он здесь все время тусовался, – откликнулась бледная и костлявая девушка. – Его, кажется, Рома звали. Умер, да?

– Да. А это что, в порядке вещей?

Все общество разом уставилось на меня, словно я только сейчас появилась.

– Ну, вообще-то да. Мы же «Клуб анонимных самоубийц».

– А с телом-то что делать?

– А оставь, придумаем что-нибудь.

Мне почему-то захотелось ударить эту девушку. Господи, и Рома искал понимания вот у ЭТИХ людей?! Естест